Система пожирает мир - Дима Гуль

— Рывок! — рявкнул кто-то хриплым, почти животным голосом.

Мимо Артёма пролетела тень. Кирилл преодолел десять метров за один миг: только что стоял у входа, и вот уже оказался между поддонами. Бита описала короткую дугу. Раздался сухой звук, как от удара по спелому арбузу. Всё стихло.

Остался один.

Он выбрался из-под ворот последним: Долгорукий с коленом, раздробленным вторым выстрелом Максима. Он волочил ногу, оставляя на плитке тёмный след, и, не глядя ни на кого, прыгнул в боковой проход, в чёрную щель между стеной и ящиками, откуда тянуло сыростью и железом.

— Опускай ворота! — крикнул Максим. — Лебёдку!

Двое уцелевших мужчин, трясущиеся, повисли на цепи. Роллета, скрежеща, поползла вниз. Чёрная щель ночи исчезла.

Кто-то зажёг лампу. Свет заплясал по лицам.

В середине коридора, под стеной, сидел Сухов, прижимая ладони к бедру. Сквозь пальцы текло тёмное. Лицо у него стало цвета бумаги. Рядом лежал второй мужчина, и по тому, как он лежал, было ясно, что вставать он не будет. Лариса вылезла из-за поддонов, прижимая к себе мальчика: тот уже не кричал, а только тихо всхлипывал, вцепившись в ворот её свитера.

— Вера, — сказал Максим, не оборачиваясь. — Сюда. Живо.

Вера уже бежала по коридору с лампой и рюкзаком. Она опустилась на колени рядом с Суховым, и руки у неё перестали дрожать на первой же секунде: она перетянула ему бедро ремнём, как будто делала это всю жизнь.

— Артерия цела, — сказала она. — Кость цела. Жить будет. Лежи, не двигайся.

Двое погибших. Один в темноте, под воротами, чьё тело они не вернут. Второй здесь, на плитке, с широко открытыми глазами. Лариса вытащила руку из-под сына и закрыла ему лицо ладонью, как закрывают ребёнку глаза в кино.

Кирилл вытер биту об штанину. Лицо у него было возбуждённое, горячее, на скуле блестела ссадина.

— Вот чем кончается, — сказал он громко, ни к кому не обращаясь. — Вот чем кончается, когда люди не слушают тех, кто знает больше.

— Кирилл, — тихо сказал Максим.

— Что «Кирилл»? Они хотели обокрасть нас! Они хотели вынести воду, которой нам и так не хватает, и из-за них погибли двое!

— Погибли двое, — повторил Максим глухо. — Заткнись, пожалуйста.

Кирилл открыл рот и закрыл.

— Ты знал, — сказал Сухов.

Он говорил тихо, хрипло, глядя на Артёма снизу вверх. Вера что-то шептала, перевязывая рану, но он не слушал.

— Ты сказал: «Не открывайте». Ты сказал: «Там кто-то есть». Ты и в темноте ходил, как кошка. Ты кричал, где они. Откуда ты знал?

Все повернулись к Артёму. В свете ламп лица были жёлтые, неживые. Максим смотрел спокойно, внимательно, как человек, который слушает ответ и одновременно проверяет, не врёт ли тот, кто отвечает.

— Слышно было, — сказал Артём. — Под воротами шаркало. Я сказал.

— Шаркало, — повторил Максим без вопроса.

— Он спас вас, — вмешался Кирилл, резко развернувшись, и в голосе его проступила та самая уверенность, которую он так хорошо умел включать. — Вот человек без класса, а полез в бой за тех, кто хотел его обокрасть! Запомните, друзья: это и есть настоящий...

— Кирилл, — повторил Максим уже жёстче.

— Ладно, — сказал Кирилл и отошёл.

Артём не слушал. Он смотрел на тёмный след, который уходил в боковой проход, и в животе у него поднималось что-то ровное, спокойное, как вода в колодце.

Раненый. С перебитой ногой. Он убежал. Он слабый. Он может вернуться.

Он может вернуться — ведь так? Значит, надо проверить. Значит, надо убедиться.

— Я проверю дверь, — сказал Артём вслух. — Ту, дальнюю. Вдруг они обошли.

— Не лезь, — сказал Максим, не поднимая головы. — Он ранен, но опасен. Утром разберёмся.

— Я быстро, — ответил Артём и пошёл.

Он сказал это тем же голосом, каким говорил Лёше «я посмотрю»: ровным, буднично-спокойным, как говорят о пустяке. Он заметил это на третьем шаге и всё равно не остановился.

Боковой проход оказался узким: плечи почти касались стен. Трубы под потолком гудели от чужого присутствия. Артём не включал фонарь. Он шёл, как идут по перилам: тонкая струна впереди, острая, холодная, ближе и ближе.

Тёмные пятна на полу. Влажный воск и железо. Чувство движения давало картинку: впереди, метров через сорок, в дальнем тупике, что-то съёжилось у стены и не двигалось.

Воля — восемь очков. Она стояла у него внутри, как дверь, которую держат плечом. Он ощущал её нажим, ровный и упрямый. Но дверь не пришлось ломать. Он сам её открыл. Сам сказал: «Я проверю».

Тупик оказался котельной: ржавые трубы, ряд вентилей, остывший котёл. В углу, свернувшись, сидел Долгорукий. Он прижался спиной к стене и втянул голову в плечи. Длинные руки обхватили её сверху, как у человека, который прячется от удара. Перебитая нога вытянулась в сторону под неестественным углом. Он дышал — быстро, хрипло, со свистом.

В нём не осталось злости. Только страх.

Артём остановился в трёх шагах. Он слышал собственное дыхание и дыхание существа, и они, к его ужасу, совпадали.

Долгорукий поднял голову. Рот приоткрылся, показав ровный ряд человеческих зубов, и из него вышел звук. Не вой, не рык. Тонкий, прерывистый свист с интонацией просьбы — как будто слово, у которого отрезали начало и оставили только окончание.

Артём поднял крестовину.

Он не думал. Он знал, что нужно сделать, как знают, что нужно сделать после того, как уже начали. Первый удар. Второй. Он бил ровно, без злости, без ярости, и самым страшным было то, что ему не было страшно. Было просто приятно: тёплая, глубокая, медленная радость, которую даёт хорошо сделанное дело.

Он бил, пока всё не затихло.

В воздухе вспыхнули строки:

Пять очков характеристик так и висели нетронутыми. Он вспомнил об этом и тут же забыл. От тела поднималась нить, тонкая и мутная, как дым от потухшей свечи. Она тянулась к нему сама.

Рука легла на серую грудь без его разрешения. Или с разрешением — теперь он уже не мог сказать наверняка.

Холод хлынул вверх, привычный и ненавистный одновременно.

Он убрал руку и посмотрел на пальцы. Чистые. Дрожащие не от страха, а от чего-то другого, чему у него не было названия.

Паттерн закреплён.

За спиной вспыхнул свет.

В тёмном