Система пожирает мир - Дима Гуль

За столом сидели трое. Максим, как всегда, — с ружьём между коленей, словно с палкой. Кирилл, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. Вера, с планшетом, на котором она записывала что-то быстрыми мелкими буквами.

— Метро, — сказал Максим. — Рассказывай.

Артём рассказал. Про вестибюль, про тридцать человек, про Нину Фёдоровну. Про тоннель, из которого шли люди и откуда потом перестали идти. Про стук. Он говорил коротко, не называя главного: что ему нужно туда спуститься. Но Кирилл всё равно понял.

— Ты хочешь, чтобы мы за кем-то полезли в тоннель, — сказал он, откидываясь на спинку и сцепляя пальцы за головой. В голосе его не было злости, только усталое терпение. — Слушай, мне жаль. Правда. Но у нас семьдесят человек. Воды на три дня. Еды на пять. Я не пошлю людей под землю искать твоих друзей.

— Не друзей, — сказал Артём. — Сестру.

— Сестру, — повторил Кирилл. Он опустил глаза, и впервые за всё время в его лице мелькнуло что-то настоящее, неприятно человеческое. — Слушай, у меня тоже мать осталась на другом конце города. Я не знаю, жива ли она. Но я здесь, потому что тут нужен. Ты тоже здесь нужен. Это называется… — он замялся, подбирая слово, — приоритеты.

— Тридцать человек в вестибюле, — сказал Максим. Все трое посмотрели на него. Он смотрел в окно, на мокрый проспект, и продолжал говорить ровно, как будто диктовал рапорт: — Дежурная держит порядок, значит, там не стадо. Если среди них есть те, кто может работать, нам пригодятся руки. Привести их сюда проще, чем делить воду на два лагеря.

— Макс, — сказал Кирилл. — Мы только что обсудили, что воды…

— Мы обсудили, что воды на три дня, — перебил Максим. — На три дня на семьдесят человек. А на сто — на два. Это одинаково мало. Потом нам всё равно придётся уходить отсюда, и людей придётся брать с собой. Чем больше нас, тем лучше мы держим периметр.

— Если нас не съедят по дороге, — тихо сказала Вера, не поднимая головы от планшета.

— Если не съедят, — согласился Максим.

Повисла тишина. Дождь стучал по куполу, и где-то на втором этаже плакал ребёнок.

— Ладно, — сказал Кирилл наконец, поднимаясь. Он взял биту с пола и опёрся на неё, как на трость. — Давайте так. Пусть сегодня Артём отдохнёт, поработает вместе со всеми. А вечером, на общем сборе, решим, что делать с метро. Идёт?

— Идёт, — сказал Артём.

— И, — добавил Кирилл, оборачиваясь уже на ходу, — запишись в список. Имя, уровень, класс. Чтобы без сюрпризов.

Список висел на деревянной подставке у входа, на листе ватмана, расчерченном вручную. Строки были разной длины и разного почерка:

Ниже — ещё около двадцати имён. У восьмерых в графе «класс» стоял прочерк. Артём взял ручку на верёвочке и несколько секунд смотрел на пустую строку.

Потом написал: Воронцов Артём — ур. 1 — класса нет.

Лжи в этих словах было ровно одно слово, и оно легло на бумагу ровно, без дрожи. Вот что он потом будет вспоминать дольше всего: ему было легко. Он написал это быстрее, чем отдал бы деньги за хлеб.

— Ты умеешь врать, — сказал у него за спиной тихий голос.

Артём не обернулся. Максим подошёл к списку, стал рядом и тоже посмотрел на ватман, как смотрят на карту, которую уже много раз изучали.

— Но не умеешь делать это тихо, — продолжал Максим, не меняя тона, глядя на строчки и не на Артёма. — Я не спрашиваю. Пока.

Артём положил ручку на подставку. Она мягко стукнула, и этот звук почему-то показался ему громче всего, что было до этого.

— Спасибо, — сказал он.

— Пока не за что, — ответил Максим и отошёл.

К вечеру Артём знал про «Атриум» больше, чем хотел.

Работа для людей без класса оказалась простой: таскать, считать, молчать. Он носил воду из продуктового на первом этаже — пятилитровые бутыли, по две в руке, — и расставлял их на стеллажах склада, в бывшем магазине электроники, где вместо телевизоров теперь стояли ящики с макаронами. Большой гипермаркет в подвале был закрыт: туда спустились двое с битами и не вернулись, и после этого лестницу завалили банкоматом. Про подвал никто не спорил. О нём просто молчали.

Ставил галочки он в школьной тетради. Тетрадь принадлежала Лёше — худому пареньку лет девятнадцати в очках с заклеенной изолентой дужкой. Лёша представился: «Лёша, второй курс, строительный», — и с тех пор извинялся за каждое второе слово.

— Т-ты не обязан считать, — сказал он, держа ручку так, как держат зонт во время ливня. — Кирилл сказал, что воды на три дня.

— Семьдесят пять бутылей, — ответил Артём, ставя на полку семьдесят шестую, которая оказалась на самом деле двухлитровой и потому не в счёт. — Это триста семьдесят пять литров. Людей семьдесят один. По два литра в сутки на человека — сто сорок два. Получается два с половиной дня. Может, чуть больше, если не мыться.

— Ой, — сказал Лёша и посмотрел в тетрадь так, будто цифры могли оказаться другими. — Я думал, три.

— Три — это если округлить в хорошую сторону.

Он сказал это без осуждения. Ему просто нравилось, когда цифры сходились, а они сходились: в этом месте, в отличие от всего остального в мире, на них можно было положиться.

— Сколько там? — спросил голос за спиной, без приветствия и без нажима.

Артём обернулся.

В проёме склада стоял мужчина лет сорока, широкий, с седеющей щетиной и тяжёлыми, привыкшими к работе руками. Одет он был в рабочую куртку с оторванным карманом. От него пахло сигаретами и пылью — запахом человека, который до катастрофы жил на стройке.

— Сухов, — коротко представился он. — Борис. Был прорабом. Так сколько?

Артём мог бы соврать. Тетрадь лежала открытой, но Сухов не видел цифр. Мог сказать «хватит» или «спросите у Кирилла». Он открыл рот и понял, что заготовленной лжи у него нет, а придумывать на ходу — это совсем другое. Врать выходило только тогда, когда ложь уже лежала наготове. Он отметил это про себя и не знал, радоваться или пугаться.

— Два с половиной дня, — сказал он. — Если по два литра.

Сухов кивнул, медленно, как человек, которому подтвердили догадку.

— Я так и считал, — произнёс он. — Спасибо, что не стал заливать.

Он развернулся и ушёл. Лёша проводил его взглядом и тихо спросил:

— Ты думаешь, это