Система пожирает мир - Дима Гуль

Город встретил их тем же мелким дождём.

Они шли вдоль стен, пригнувшись, в затылок друг другу: Максим первым, за ним Ника, потом Артём, замыкающим Тимур. Максим не оглядывался, но каждые десять-пятнадцать шагов останавливался и поднимал сжатый кулак, и все замирали, как дети в игре.

— Не топай, — сказал он Артёму на втором квартале, не поворачивая головы. — Ты шагаешь на пятку. Ставь ногу с носка, перекатывай. Тише.

— Я стараюсь, — ответил Артём тихо.

— Стараешься, значит, слышно, — отрезал Максим, не оборачиваясь.

Артём попробовал перекатывать. Получилось лучше. Он знал почему: чувство движения подсказывало, где под ногой лежит песок, где мокрый лист, где битое стекло. Не нужно было смотреть. Он молчал и не объяснял, откуда у него это.

На третьем квартале Максим остановился и опустил кулак. Все замерли.

В пятнадцати метрах впереди, у разбитой витрины парикмахерской, сидел Сутулый. Он был повернут к ним спиной, горбатый, длиннорукий, с головой, опущенной почти до колен. Он чем-то занимался в луже у обочины, неторопливо и сосредоточенно, и от этого занятия у Артёма свело челюсть.

На плечах твари висели лохмотья чего-то синего. Не кожа, не шерсть: ткань.

— Ника, — выдохнул Максим почти беззвучно. — Что у него?

Ника не ответила сразу. Она сощурилась, будто пытаясь прочесть мелкую надпись, и тихо, почти шёпотом, продиктовала:

— Сутулый. Ранг F. Состояние: кормление. Реакция на звук: высокая. — Она помолчала. — Примечание: «нестабильная форма».

— Что значит «нестабильная»? — спросил Максим.

— Не знаю. Вчера у Долгорукого, которого убил Кирилл, такой строки не было. — Она открыла блокнот и записала что-то быстрым, угловатым почерком. — Сегодня есть. У некоторых есть, у некоторых нет. Я пока не понимаю, по какому принципу.

— Записывай, — сказал Максим. — Тимур, левый обход. Артём, со мной. Не стреляем: обходим.

Артём шагнул вперёд.

И тело сделало шаг ещё раз, без него.

Он не заметил, как это случилось: только что стоял, и вот уже весь корпус подался вперёд, колени согнулись, плечи подобрались. Ровное, очень спокойное желание поднялось из живота и растеклось по рукам. Пятнадцать метров. Три секунды. Спина существа повернута. Оно занято. Оно не услышит.

Догнать.

— Воронцов.

Голос Максима был тихим и ровным. Пальцы его легли Артёму на локоть: не сильно, но так, как кладут руку на поводок.

— Стоять.

Артём остановился.

Он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как желание медленно уходит, не спеша, словно прикидывая, стоит ли оставаться. Воля встала поперёк — десять очков вместо восьми. Не стена. Пока что просто дверь, которую держат плечом.

— Видел я такое, — сказал Максим. Он не отпускал локоть. Голос его не изменился, но каждое слово он клал отдельно, как кладут камни. — У охотничьих собак. Когда зверь рядом, а хозяин ещё не дал команды, тело дёргается вперёд раньше головы. Их приходится держать.

— Я просто потерял равновесие, — сказал Артём и сам услышал, как плоско это прозвучало.

— Нет, — сказал Максим. — Не потерял.

Он отпустил руку и не стал развивать мысль. Они обошли парикмахерскую по другой стороне улицы, мимо кучи мокрых газет, под навесом остановки, и Сутулый так и не поднял головы. Но Артём чувствовал на себе взгляд: не Максима, а Ники. Она шла рядом и молча смотрела на него, будто он был строкой, которую никак не удаётся прочесть до конца.

Вестибюль «Парковой» изменился.

Людей стало больше, чем вчера: человек сорок, и ещё больше запахов. Пахло мокрой шерстью, хлоркой и чужими нервами. Дежурная стояла у эскалатора с тем же фонарём на шнурке, в том же оранжевом жилете, но за ночь будто потемнела лицом. Увидев Артёма, она ничего не сказала, только коротко кивнула.

— Живой, — произнесла Нина Фёдоровна наконец. — Хорошо. Фонарик принёс?

— Принёс, — ответил Артём и протянул пластмассовую рукоятку обеими руками. — Спасибо.

— Оставь. — Она сжала его ладонь вокруг фонарика, быстро и крепко, как закрывают крышку. — Ещё пригодится. Ты не закончил.

Максим представился, Ника достала блокнот, Тимур остался у двери, глядя на улицу. Нина Фёдоровна коротко рассказала, что ночью пришли ещё одиннадцать человек из соседних домов, что воды у них осталось на полтора дня, а еды — на два, и что ни один человек из тех, кто спустился в тоннель вчера, не вернулся.

— Есть кое-что, — сказала она и повела их к будке дежурной.

В будке на столе стояло радио: старый чёрный приёмник с выдвижной антенной и ручкой динамо, как у тех, что продают туристам. Рядом лежала тетрадь, исписанная от руки. Нина Фёдоровна повернула ручку, поймала частоту, и сквозь шипение пробился голос.

Женский. Ровный, бесстрастный, чуть искажённый, как у навигатора в автомобиле, который читает номера съездов:

Запись крутилась по кругу. Слова повторялись в том же порядке, с теми же паузами, с той же интонацией. Нина Фёдоровна выключила радио.

— Поймали в три ночи, — сказала она. — Крутится уже четыре часа. Я записала.

— Это правительство? — спросил Тимур от двери. Голос у него был тонкий и жадный, как у ребёнка, которому показали подарок.

— Не знаю, — ответил Максим. — Если у них есть радио, значит, есть электричество и люди. Если есть люди, возможно, есть оружие и медикаменты. — Он потёр подбородок. — Если есть «лица без класса принимаются при наличии сопровождающего», значит, они уже поняли, что делают.

— А что именно? — спросила Ника тихо, не поднимая глаз от блокнота. — Принимают? Или отбирают?

Никто не ответил.

— Сколько до «Восточного»? — спросил Артём.

— Четыре километра, — сказала Нина Фёдоровна. — По Октябрьскому. Если по прямой.

— А не по прямой? — уточнил Артём.

— Не знаю, — покачала головой Нина Фёдоровна. — Я эту ночь не выходила.

Артём молчал. Он слушал, как в животе у него растёт тяжёлая, холодная мысль, и понимал, что она вовсе не про выставочный комплекс.

— Нина Фёдоровна, — сказал он. — Стук. Ночью. Опять был?

Она посмотрела на него долго и внимательно, как человек, который понимает, о чём именно его спрашивают, и пытается решить, насколько можно ответить честно.

— Под утро, — сказала она. — Три раза. Каждый раз по три удара.

— Я хочу спуститься, — сказал Артём ровно.

— Артём, — позвал Максим негромко.

— На платформу, — Артём не обернулся. — Не в тоннель. До края. Только послушать.

— Нет, — сказал Максим.

— Я не спрашиваю разрешения, — ответил Артём. — Я говорю, что спущусь.

— Тогда вместе, — сказал Максим так же тихо. — На платформу. Пять минут. И если я говорю «назад», ты идёшь