"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Дальше минуты четыре мы толклись между ним и «пешкой». В вираж он не лез, после каждого захода уходил вверх, а нам подниматься за ним было нельзя: внизу тащился подбитый. На третьем заходе он достал Артёма — у того из левой плоскости вылетело несколько щепок.

‐ Живой?

‐ Живой! Управление есть!

На четвёртом заходе он не пришёл. Просто отвернул и ушёл на юго-запад, и я долго ещё не верил, что всё.

Излучину «пешка» перевалила на семистах метрах. До своего поля она не дотянула бы, и Бирюков разрешил садиться, где получится. Приземлился у нас: заходил длинно, шасси выпустил над самой границей поля, коснулся с перелётом метров на двести, но полосу удержал и встал у края, где кончался накатанный участок.

К нему побежали все. Лётчик вылез сам, штурман тоже. У стрелка-радиста перекосило люк, левое плечо и рука были в крови. Клава прибежала с ключом и монтировкой и командовала так, будто это её экипаж.

‐ Не тяни его! Не тяни, тебе говорят, дай я подлезу.

Люк она отжала за минуту. Стрелка увезли к врачу. Он был в сознании и по дороге объяснял, сколько дисков расстрелял.

Лётчик обошёл машину, посчитал дырки, сбился и пошёл считать заново с хвоста. На правом моторе не было половины капота.

‐ Это вы шли слева?

‐ Мы.

Он посмотрел на меня, потом на Артёма и ничего не добавил, только вытер ладони и пошёл к штабной землянке сообщить своим через дивизию. Штурман задержался, спросил, кто снял первого, и пообещал доложить: он видел, куда тот вошёл в землю.

К вечеру за ними приехала полуторка. У штурмана в носовой кабине осколком разворотило остекление, и панели там всё равно шли под замену — их сняли и оставили нам.

Ещё под вечер к нам сели двое «яков» из соседней дивизии: у ведомого потёк радиатор, и он не рискнул лететь через горы. Их закатили на дальнюю стоянку, и весь ужин технари ходили смотреть.

Плексом от «пешки» занялись сразу после ужина, у капонира, пока не стемнело. Материал был отличный: толстый, без желтизны, куски большие. Обычно на такое шли осколки от своих фонарей, а те мелкие и мутные на изломе.

Барабаш взялся точить мундштук. Приволок ножовку по металлу и зажал кусок между двумя дощечками.

‐ Не жми, — Кузьмин следил за ним, не поднимая головы от своего. — Полотном веди, а не плечом. Он у тебя оплавится и заест.

Он делал рамку для карточки — той самой из планшета с женой и Ленкой, углы у неё давно обтрепались. Он вырезал две пластины, скруглил края напильником и возился с кромкой. Прошёл шкуркой, наложил на сукно зубного порошка, плюнул и стал водить туда-сюда. Матовое на глазах становилось прозрачным.

Зимина к тому времени все уже звали Аркашей. Он взялся выпилить накладку на боковину гармошки. Достал самодельную чертилку, провёл по плексу две риски и полез к Барабашу.

‐ Ты по риске веди, а не на глаз.

‐ Умный какой.

‐ Я в инструментальном цеху три года отпахал. Там за такое по рукам давали.

Пахомыч встал над всеми и объявил, что толку не будет: склеить плекс нечем, а у Барабаша задумано хитро — мундштук наборный, слоями, с фольгой от папирос.

‐ А чего тут клеить, — я подгрёб к себе горку опилок. — Опилки собери, залей растворителем, пусть постоит с полчаса. Будет кисель. Так и склеится.

‐ Каким растворителем?

‐ У оружейников спроси. Или у Заболотного, у него в ящике стоит.

Пахомыч взял щепоть опилок, растёр, понюхал и повернул ко мне здоровое ухо.

‐ Это я знаю. Это разводка. Мы так у себя на автобазе в тридцать восьмом стёкла на приборах чинили — сотрёшь напильником, разведёшь и мажешь. Только у нас лучше выходило, потому что мы на солнце сушили.

‐ А тут, что, солнца мало?

‐ Тут ветер, — Пахомыч посмотрел на меня с некоторым сожалением. — Ветер пыль несёт, она в шов сядет, и шов будет серый.

Он ушёл за банкой, вернулся и всё делал сам, никого не подпуская.

Артём ничего не мастерил, сидел, обхватив колени, и наблюдал за Кузьминым. Потом взял обрезок, стал вытачивать что-то маленькое и прикрывал ладонью, когда кто-нибудь наклонялся.

Аркаша поднял голову.

‐ А вот скажите, кто с какого воюет? Видно я один тут в новеньких хожу.

‐ Ты не один, — отозвался Барабаш от своей ножовки. — Я с ноября.

‐ С ноября — это уже старик, — Кузьмин подул на кромку. — Я с сентября сорок первого. Только у меня из них четыре месяца госпиталя, так что считай не с сентября.

‐ А вы, товарищ старший лейтенант?

Голубь, проходивший мимо, остановился, но отвечать не стал: посоветовал Аркаше идти спать, раз подъём в четыре, и ушёл.

‐ Я с марта, — виновато сообщил Артём, не отрываясь от своего обрезка.

‐ А я с мая прошлого года, — Пётр щёлкнул костяшками. — Под Харьковом. Хотя это, если по совести, и войной-то назвать трудно.

Аркаша спросил, почему.

‐ А потому. Двенадцатого началось, а через полторы недели полка не было. Собрали остатки, отвели, дали новые машины и повезли обратно. Вот с тех пор и считаю.

Он вернулся к своему листку. Маше он писал каждый вечер.

Я сидел напротив и считал. Кубань сходилась, та самая из семейных баек, которые каждое девятое мая пересказывали за столом. Место совпало, и от этого мне стало не по себе ещё в апреле, когда я впервые увидел море слева по борту.

А год не сошёлся. Дома всегда говорили, с сорок третьего. Не с сорок второго, не «с весны сорок второго», а именно с сорок третьего. А то, что было десятого августа, когда я его вытаскивал из горящей машины и потом полтора часа не мог разжать пальцы, дома не рассказывали вообще. И «яков» на самом деле не оказалось. Тут стоял на дальней стоянке чужой «як» с текущим радиатором, Пётр подошёл к нему, спросил про фонарь, и всё.

‐ Командир, — Кондрат возник из темноты со своей банкой и кисточкой. Он их с обеда держал наготове, я видел. — Пятнадцатую?

‐ Рисуй. — кивнул я, продолжая думать о своем.

Он полез на