"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
Дотянул таки. Руки затряслись уже на земле, когда я отстегнул ремни и вылез из кабины. Такое бывает, и всегда когда дело уже сделано. Когда-то тряска выбивала из колеи, но сейчас я знал, что это нормально. Надо лишь посидеть на плоскости, подождать, пока пройдёт и подумать о чем-нибудь постороннем. Первая мысль была, что с утра ничего не ел.
Из шестёрки третьей эскадрильи не вернулись двое. Один сел на брюхо у своих, за Крымской, и к вечеру о нём сообщили. Второй — нет.
Барабашу перебило стопор хвостового колеса, на пробеге его развернуло поперёк полосы, но машину он не поломал.
Кондрат встретил меня у капонира и первым делом полез под фюзеляж к маслорадиатору. Ему разворотило осколком угол, и всё это время я летел, потихоньку выливая масло на землю. Кондрат вылез, вытер руки и посмотрел на меня как будто я с того света явился.
— Сухой, командир. Вон, на щупе одна плёнка. Ещё бы километров десять — и вставать тебе где-нибудь в поле.
— Да я считал.
— Ты считал. — Он поднял с земли ветошь. — А оно, видишь, вытекало.
Артём привёз одиннадцать пробоин, девять из них — мелочевка, которая прошлась по хвосту. Он ходил вокруг машины гордый, как именинник. Заправщик за ним записали отдельной строкой, и Гуреев к вечеру уже вывесил про это боевой листок.
Ужинали затемно. Спиридоныч налил по второму черпаку всем без разговоров, а когда Гаврилов сунулся за третьим, стукнул по краю котла так, что все вокруг вздрогнули.
Зимина в тот день на вылет не поставили, и он весь вечер ходил с таким лицом, ему вообще запретили летать. Гармошку он вытащил, только когда совсем стемнело, сел за землянкой один и стал играть тихо, вполголоса, если так можно сказать про гармошку. Играл он то же, что и в первый свой вечер. Я понял, что не стоит лезть к нему с поучениями, и пошел к себе.
В землянке лежал, слушал, и думал про Ткачука и про того, второго, о котором к вечеру так ничего и не сообщили. За то, что в сводке напишут одной строкой про уничтоженные на аэродроме самолёты противника, заплатили сегодня двое, и завтра будет ещё, и ещё. Так до той самой даты, знание которой мне тут ничем не поможет.
Подъём назавтра был в половине пятого.
Глава 7
Тринадцатого первое, что я увидел из землянки — водовозку на дальнем краю поля. Лошадь шла шагом, из крана под задним обрезом бочки текла вода на разбрызгивающую доску, и за подводой оставалась тёмная полоса шириной метра в полтора.
С пылью мы намучались будь здоров. После восьмого не упало ни капли. Ещё десятого Клава ругалась, что колья в раскисшей земле не держатся, а к тринадцатому верхний слой превратился в муку. С востока задул сухой ветерок и как следует просушил поле. Пыль от винтов вставала выше хвоста и в безветрие держалась над полосой минуты три. О взлете парами и речи быть не могло: ведомый входил в это облако и вылезал где придётся. Батя развёл интервал до сорока секунд и велел брать в сторону от чужого следа. Теперь шестёрка собиралась над точкой дольше, чем шла потом до передка. Поливали не всё поле, а начало разбега и рулёжку, воду брали из ерика за станицей, ходка за ходкой, и ко второму вылету от неё не оставалось следа.
Кондрат каждый вечер лазил с тряпкой в воздухозаборник и потом эту тряпку показывал мне.
‐ Ты глянь, командир. Это ж не пыль. Это наждак.
Про то, что к июлю будем цедить масло через портянку, он больше не шутил. Масло меняли чаще положенного, свечи выкручивали через день, а Заболотный протирал очки подолом и объявлял в воздух, что при такой пыли моторесурс уйдёт вдвое быстрее срока.
У меня от неё к вечеру начинался кашель. Клава заметила это и предложила банки. Я отказался, вспомнив, как она искреннее старалась меня подлатать в декабре.
Зато рубец на солнце вёл себя прилично: зимой он тянул кожу, а тут отпустил совсем. Правда загар на него не ложился, но это пустяки.
Боевых в тот день нам не дали. Голубь до обеда возил новичков по кругу и в зону, Зимину досталось два полёта подряд, и он вылезал из кабины красный и мокрый, порываясь объяснить, где именно понял свою ошибку. Мне к вечеру поставили новый маслорадиатор.
На земле после Крымской стало тихо. Немцы сели на рубеж и закопались, наши в него уткнулись, и обе стороны занялись подвозом. Раз наступление встало, ковырять рубеж полагалось авиации.
Четырнадцатого связной У-2 привёз бумагу, из которой следовало, что завтра к нам приедут договариваться.
Прибыли в шесть вечера двое на полуторке, когда мы отлетали свои три вылета и машины уже стояли зачехлённые. Капитан Бирюков, комэск бомбардировочного полка на Пе-2, и с ним штурман, фамилию которого я не разобрал и потом всю неделю называл просто штурманом. Бирюков был маленький, широкий, с выгоревшими добела бровями и с планшетом, распухшим так, что клапан не закрывался.
Сели в землянке третьей эскадрильи при двух лампах: Батя, Голубь, Кузьмин, Захарыч, я и Заболотный сбоку.
Бирюков разложил карту, придавил углы и заговорил.
‐ Взлёт у нас в семь ноль пять. Над излучиной я буду в семь тридцать две. Не в тридцать, а в тридцать две. Если вас там нет в тридцать четыре, я иду один: время над целью мне назначено, и двигать его я не могу.
‐ Будем, — Батя пометил на своей карте.
‐ Высота две двести, держу до сброса. На боевом я не маневрирую вообще, что бы там ни лопалось. Прошу понять сразу, чтобы потом не удивляться.
‐ Понимаем.
‐ В прошлый вторник нас водили. — Бирюков положил ладонь на карту. — Как началось, они всей группой ушли вверх драться, я это даже видел, красиво. А мне в хвост зашли двое и ковыряли четыре минуты. Четыре минуты, товарищ