"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Он подумал и кивнул. Лукин растянул мех, и разговор на этом кончился.

Десятого нам выверяли оружие.

Пушки у «Ласточки» за апрель растряслись будь здоров. Машину загнали хвостом на козлы, вывели в линию полёта и подняли щит в отдалении — фанерный лист, разграфлённый углём в клетку, с точкой прицела посередине и двумя крестами по бокам — под правую и под левую. Клава командовала этим делом сама.

— Хвост выше. Ещё. Стой.

Затворы сняли, и в стволы вставили трубки. Я по очереди приникал к окуляру, ловил на щите крест и говорил, куда ушло от точки попадания, а Клава подкручивала внизу.

— Правая вниз-влево.

— Насколько?

— Да я почём знаю! Клетки на полторы.

— «На полторы». Тоже мне летчик. Считай точно, я тебе не гадалка.

Возились до обеда. Зимин крутился рядом, лез подавать ключи, был два раза послан подальше, а на третий пригодился. Колья в раскисшей после дождя глине держали плохо, щит повело, и его гоняли то подбить, то подложить камень под подпорку. За полдня он сбегал туда раз восемь и возвращался жутко довольный собой. К вечеру Клава дала по три патрона из каждой в отвал за капониром.

— А по щиту чего не бьёшь?

— Ага, чтоб от него труха одна осталась. Мне теперь подачу ленты надо проверить, а не дырок наделать.

В итоге она объявила, что теперь всё сойдётся, а если нет, то виноват будет не ствол.

— А кто?

— Меченый, вот ты сейчас договоришься.

Утром одиннадцатого нас собрали в третьей эскадрилье. На нарах лежала карта, а поверх неё две фотографии, ещё влажные, снятые накануне с большой высоты. Разведчик прошёл над плавнями западнее Варениковской и привёз снимок площадки, о которой до этого мы не знали.

— Двадцать одна машина, исправных семнадцать, — Батя постучал ногтем по фанерке с очерёдностью. — Работаем по площадке. Восьмёркой.

Заболотный склонился над снимками, поводил над ними пальцем, не касаясь, и стал считать вслух. Несколько раз сам себя поправил и решил, что четыре штуки в северном углу — макеты, потому что стоят слишком ровно и без следов от колёс.

— Сколько остаётся? Тринадцать остаётся.

Задачу расписали коротко. Мы четвёркой идём низом: Голубь с Плужниковым, я с Артёмом. Кузьмин с тремя — выше на две тысячи и вниз не лезет, пока не позовут. Третья эскадрилья одновременно работает по зенитным точкам, её шестёрка идёт с востока, наша четвёрка — с севера, через плавни. Заход делаем один. Второй только по команде Голубя. Батя повторил это дважды, пристально глядя на меня.

Я был уверен, что площадка окажется полупустой. Думал, что к маю немцы с Кубани почти всё стянули в Крым, и что мы придём и сожжём десяток развалин.

Раз предстояло идти низом, ясно, что карту по пути не посмотришь — на пятидесяти метрах глаза от земли не отведёшь. Плавни на снимке выглядели так, что запоминать там было нечего: камыш, вода, опять камыш. Значит, весь маршрут надо было держать в голове, и не мне одному. Если Артёма оттеснят или мне придётся отвернуть, домой он пойдет сам.

Вечером я загнал его за капонир и заставил закрыть глаза.

— Идём от поворота реки. Дальше что будет?

— Дальше… лиман. Длинный такой.

— Таких там три. Запомни, идём вдоль второго, потом вправо на дорогу и дальше по ней.

Он прогнал маршрут четыре раза, злился, на третьем сбился, на четвёртом прошёл чисто. Когда мы выходили, у капонира оказался Пахомыч с ведром и смотрел на нас с интересом.

— Неужто молитесь там напару?

— Заучиваем вообще-то.

— Дело хорошее, — согласился он, кивая с важным видом и поджав губы. — У нас на автобазе так шофёров гоняли.

Двенадцатого подняли в четыре.

Над плавнями стоял туман, и мы шли под ним на пятидесяти метрах, а местами и ниже. Внизу тянулся серо-жёлтый камыш без единого просвета, и от скорости он превращался в мутную полосу, по которой невозможно ничего засечь. Я держался за поворотом реки, считал ориентиры и второй раз за утро помянул добрым словом того, кто придумал компас.

Второй лиман. Дорога. Там минуту с небольшим. Площадка выскочила справа, как и должна была. Она была не полупустой. Два ряда «худых» вдоль южной кромки, под сетями что-то большое, бензозаправщик посреди поля, и в дальнем конце уже разбегался один, задрав хвост.

— Работаем, — Голубь даже не повысил голоса.

Разошлись веером на подходе. Я взял правый ряд. С пятидесяти метров по стоянке промахнуться нельзя, но и выбирать цель некогда, просто ведёшь трассу вдоль ряда, и она сама находит мишень. Обе пушки колотили так, что машину трясло. Немецкие плоскости рвались в клочья, брызгало в стороны стекло, потом слева от меня поднялось пламя. Это Артём достал заправщик.

По курсу пошли обваловки, я прошел над ними и полез вверх с разворотом. Зенитки проснулись уже на третьей секунде, и воздух над площадкой превратился в убийственную сеть. Мелкокалиберная бьёт короткими, и на бреющем ты её не слышишь. Просто видишь, как перед тобой возникает и уходит назад цепочка вспышек, и всё, что можно сделать, это идти прямо.

— Артем, ты где?

— Справа сзади. Целый.

Голубь все-таки развернул нас на второй заход. По уму не надо было этого делать: зенитчики работали во всю, а мы уже потеряли скорость и эффект внезапности. Но на поле разбегались ещё двое, и Голубь решил.

В этот раз меня достали. Хлопнуло где-то за спиной, машину повело влево, и запахло не ожидаемой гарью, а нагретым маслом. Я ногой выровнял и прошёл над стоянкой, полосуя всё подряд. Внизу горели уже четыре или пять костров, из них два с чёрным дымом. В этом дыму на середине поля стоял на брюхе тот, что разбегался первым. Вот так-то, гад.

Второй всё-таки взлетел. Я увидел его, когда уходил на север. Он оторвался, шёл над самым камышом, убирая ноги, и заваливался в разворот, чтобы не подставить брюхо. Скорости у него не было никакой. А у меня — двести восемьдесят и превышение метров восемьдесят.

Я довернул и всадил ему в мотор с сорока метров. Он даже не загорелся. Просто перестал лететь, клюнул, задел плоскостью камыш, и топливные баки наконец взорвались.

— Соколов, домой, — сказал Голубь в эфир, и голос его казался не таким сухим как обычно.