"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Голубь качнулся вперёд.

‐ Так вы чего хотите? Чтоб мы рядом висели и смотрели, как вас бьют?

‐ Я хочу, чтобы шестёрка шла со мной. Со мной, а не над районом. Те, что выше, пусть дерутся сколько влезет, это их работа. А эти шесть чтоб я видел.

‐ Мы у вас в строю висим как привязанные. Истребитель живёт скоростью, а вы её не даёте.

‐ Ножницами ходите.

‐ Мы и ходим. Только на ножницах я горючего жгу вдвое, а его у меня на двадцать минут над целью и ни минутой больше.

Батя дослушал и погасил спор.

‐ Шестёрка идёт с вами. Четвёрка выше на восемьсот. Отход с превышением, домой вас доводим до излучины. Отставших не бросаем.

‐ Вот, — Бирюков ткнул пальцем. — Вот последнее и запишите себе.

‐ У меня записано.

Потом они с Заболотным сводили волну: станция у Бирюкова своя, у нас своя, и надо было устроить так, чтобы хоть как-то можно было переговариваться. Определили и сигналы, если радио сядет: покачивание с креном — «атакованы сзади», выходят вперёд и вправо — «идём домой»; со стороны бомбардировщиков красная ракета — «отстал, прикройте». Штурман всё это время молчал и в конце попросил кипятку.

Шестнадцатого поднялись в четыре.

Батя ставил задачу у капонира, при фонаре.

‐ Девятнадцать машин, исправных четырнадцать. Идут десять. Непосредственное прикрытие — шесть, ведёт Голубь. Ударная четвёрка — Кузьмин, превышение восемьсот. Соколов с Ситниковым — в шестёрку, слева от строя.

Он поднял голову и посмотрел на меня так, что захотелось ослабить ворот.

‐ Соколов. От девятки не отрываться ни при каких. Даже если он тебе перед носом брюхо покажет. Понял?

‐ Понял, товарищ капитан.

‐ Ты каждый раз понимаешь, а потом уходишь.

Время назначал не Батя, а Бирюков, так что до семи мы просидели у капониров. Барабаш за три часа дважды сходил к кухне и перемотал портянки. Взлетали с интервалом, и пыль всё равно догоняла. Я оторвался, убрал ноги и с минуту шёл, ловя мутное солнце сбоку, потом выбрался наверх к синеве.

Собрались над излучиной без опоздания. Девятка «пешек» шла тремя звеньями, плотно, как на параде, и солнце обводило им верхние кромки плоскостей. Я пристроился слева и чуть выше передней тройки.

Идти с ними было отдельной работой. Газ я подстраивал непрерывно и помнил, что запаса нет. Скорость истребителю нужна раньше, чем понадобится: разгон с их трёхсот шестидесяти до своих четырёхсот с лишним — это секунды и километр неба, а когда тебе заходят в хвост, ни того, ни другого уже не дают.

Голубую линию мы прошли на второй минуте после излучины. С воздуха она, конечно, не выглядела как прямая: лиманы в камыше, дороги между ними на насыпях, вдоль насыпей россыпь ячеек и разрытая земля.

Зенитки включились за три минуты до цели. Сперва клали ниже и правее, потом пристрелялись. Разрывы вставали чёрными кляксами и уходили назад. Одна вспухла прямо в строю, между вторым и третьим звеном. Никто не шелохнулся.

‐ Кама, я Верба. Ложусь на боевой, — сказал Бирюков скучающим голосом.

Девятка легла на боевой. Я отошёл в сторону и вверх, чтоб не мешать и чтоб солнце не било в глаза.

Бомбы пошли одновременно от всех девяти. Сверху это выглядит нелепо: из-под машин сыпется мелочь, крутится и отстаёт, а потом внизу встаёт пыль полосой. А потом понимаешь, что полоса эта в километр.

Дальше — разворот вправо со снижением, и вот тут они, наконец, разогнались, а мы ожили.

Сверху отозвался Кузьмин:

‐ Я третий. Четвёрка справа сверху, работаю.

Я их не видел. А Артём заметил.

‐ Пятый, я второй! Пара снизу сзади, идут под строй!

Я перевалил на крыло и упал вправо и вниз, разворачиваясь навстречу. Двое шли с набором, целясь в замыкающее звено, ведущий уже начал доворот. Дистанция была метров четыреста, и я знал, что с четырёхсот ничего не выйдет. Но ударил всё равно.

Трассы прошли перед ним, и он дёрнулся вниз — то, что надо. Атака сорвалась, замыкающая тройка прошла, стрелки у них замолотили. Второй «худой» полез вверх, я за ним не пошёл.

Артём остался справа сзади и не отстал ни на метр. Месяц назад он бы вылез вперёд. Потом стало тесно. Сверху свалилась четвёрка Кузьмина, кто-то прошёл поперёк, чей-то мотор тянул на восток белой нитью, в эфире хаос: позывной, высота, «прикрой», треск. Я держался левой стороны, трижды выходил на тех, кто лез под строй, и никого не достал: стрелять приходилось издалека только чтобы отогнать.

Голубь один раз рявкнул на всю группу.

‐ Не гоняться! Кто ушёл — того нет.

Правого крайнего в третьем звене зацепило на отходе, и чем — зениткой или очередью — я не заметил. Из мотора у него потянуло сначала белым, потом серым, и он стал отваливать вправо и вниз, отставая от девятки.

Восьмёрка ушла вперёд. Одна «пешка» осталась.

‐ Первый, я пятый. Отставший тянет. Разрешите остаться.

‐ Оставайся. Ситников с тобой.

‐ Верба, я пятый. Идём с вами.

‐ Понял, пятый. Спасибо, — ответил Бирюков со вздохом.

Мы с Артёмом легли по бокам от подбитого. Он шёл со снижением, внизу проходили те же лиманы, только очень медленно.

Двое появились справа сзади минуты через три.

Я их увидел вовремя: весь вылет только и делал, что выворачивал шею вправо назад, потому что слева против солнца ничего не разбирал. Они шли не спеша. Знали, что мы никуда не денемся.

‐ Артём, ты со мной. Не отрывайся, что бы я ни делал.

‐ Понял.

Ведущий пошёл первым. Я развернулся навстречу с набором и встал так, что он прошёл надо мной. Стрелок с «пешки» ударил по нему длинной и мимо. «Худой» вывалился слева, полез вверх и заложил вираж на новый заход.

И вот тогда он сделал ошибку — заложил вираж в мою сторону. Я довернул раньше, и он вылез мне в кольцо сам, боком, с задранным крылом. Когда он влез с краями, нажал.

Обе пушки вдарили между кабиной и хвостом. Оттуда полетело что-то плоское, кувыркаясь, потом машина осела, будто из неё вытащили стержень, и пошла вниз с левым креном без дыма. Я проводил её взглядом и заставил себя оторваться.

Второй уже был сзади.

‐ Отворот влево, отворот! — заорал Артём, и я бросил ручку влево и от себя.

Трассы прошли над фонарём. Я