Владимир Чистяков - Несносная Херктерент

Перед тем боем ему предлагали пойти на ускоренные курсы, что бы стать офицером. Он сказал: "После боя подумаю". А бой вон каким оказался. Чин при выходе в отставку всё-таки получил. Но офицерский мундир я на нем только мёртвом видела.

Софи промолчала. В Первой войне из многочисленного Дома Еггтов в боях никто не участвовал. Все по каким-то "Комитетам содействия обороне" да "Комиссиям по улучшению снабжения" штаны протирали. А фотографироваться в воинственных позах все ой как любили. Софи слегка стыдно за таких предков. Да и нынешние представители Дома — ничуть не лучше.

— Он с войны одним из первых пришёл. Другой бы женился, он здоровый был. Мужчин в наших краях в то время было не очень… А у него что-то не сложилось. Жил бобылем, в земле копаться ненавидел. Мужики его с довоенных времён побаивались. Он любил рассказывать. О боях, походах, дальних странах. Единственный человек в поселке, регулярно покупавший книги. При этом выпить никогда не отказывался. И в компании, и так…

Говорил мне: "Умна ты, Хейс, тебе бы в какую школу столичную идти. Командир броненосца был — умнейший человек, в свое время благодаря императорской стипендии её заканчивал. Тоже из мужиков был — а вот пробился. И ты пробьешься! Нечего тебе на скотном дворе делать. Командир говорил, что бы туда поступить — голова нужна. И только. Убили его тогда же, когда мне ногу оттяпали. Мы охватили голову их колонны. Не вывернетесь! Все по одному броненосцу лупим. Один выбьем — по следующему. Меня приложило, когда ещё по флагману били. А командира уже в конце, когда четвёртого доколачивали. Он так и не увидел, как младший флагман поднял белый флаг. Я, впрочем, этого тоже не видел."

Я тогда совсем маленькая была. Отец пытался его жизни учить.

— Твой отец тоже воевал?

— Ну да, солдат-окопник. В поселках, подобных нашему, большинство мужчин — воевавшие. Говорил он тогда: "Что ты как дерьмо в проруби болтаешься, жизнь зазря прожигаешь? Женился бы, хозяйство завел. А то загнешься от своей водки — и ничего от тебя не останется. Бутылки только пустые". А он сказал: "Это от тебя, братец, почти ничего не останется, хотя и денег скопишь побольше моего, и дом отгрохаешь не чета этому. Сыновей переженишь, дочек замуж выдашь. А всё равно следа по себе не оставишь. Говоришь, жизнь зазря прожигаешь. Как бы не так! Я уже знаю, что жизнь прожита не зря. Тот бой дети уже в школе учат, и через сто лет будут учить. Я там был комендором. И точно знаю — трижды попал в мирренский флагман. И всё, собственно говоря — не зря жизнь прожита".

Ещё сказал, — Хейс усмехнулась, — "Если и помянут тебя где через сто лет за пределами деревни, братец, то только за то, что ты её отцом был. И больше ни за что!"

Меня после такого выдрали.

— Как?

— Обыкновенно. Лежала, встать не могла. А он пришел к отцу. Тогда я дядьки первый и единственный раз в жизни испугалась. Отцу он сказал — "Только попробуй на неё руку ещё раз поднять"

"И что будет?"

"Тебя может больше не быть".

Просто угрожал, или на самом деле собирался убить — не знаю, и знать не хочу.

Как бы то ни было, но пока он был жив, меня пальцем никто не тронул.

Отношение к образованию там специфическое. Все вроде бы согласны, что хозяин должен быть грамотным. Но что бы женщина училась чему-нибудь… В школу девочки ходили, и, видимо, по сегодняшний день ходят, только потому, что закон об образовании обязателен, и не пускать ребенка учиться родителям обойдётся куда дороже. Сестер и подруг никогда не ругали за плохие оценки, меня же ругали постоянно — за хорошие. Считалось, что хорошо учиться — чуть ли не быть заразно больной, а в будущем — наверняка пойти по кривой дорожке. Хвалить меня только дядька хвалил; мать с ним постоянно ругалась — мол, дочку портишь, портовой шлюхой хочешь сделать. Тем более, в Приморье особый говор, я его у дядьки подцепила, и только здесь поняла, что зачастую разговариваю, как девочка из Приморья. Дразнить меня не дразнили — родственные связи там крепкие, дядьку побаивались, да и старшие братья непременно отколотили бы обидчика, хотя сами были не прочь подшутить.

Потом дядька умер; родители, было, подумали, что дурь у меня из головы выветрится — ан нет. Я на "отлично" сдала экзамены и написала заявление, что хочу поступать сюда. Меня выгнали из дома.

Софи ойкнула.

— Напрасно волнуешься — сейчас я понимаю, что это был обычный домашний скандал, и вернись я к вечеру домой, меня бы пустили. Но в том возрасте всё воспринимается иначе. Так что я попросила дядькиного приятеля — шофёра отвезти меня в районный центр. Ночевала на вокзале. Кстати, полицейские не дали спокойно выспаться. Разбудили и спросили кто такая и почему одна. Экзамен был на следующий день. После экзамена меня снова встречала полиция — поступило заявление о моей пропаже.

Хотели отвезти домой, но я сказала, что должна дождаться результата экзамена, ибо они придут не на адрес моей школы, а на адрес районного отдела образования. Ответ пришел через пять дней. Больше всего я боялась, что не поступлю — тогда пришлось бы с позором возвращаться домой. Но я поступила. А всем поступившим не из столицы высылался билет, где, сама знаешь, какая станция была конечной. Так что приехала я, фактически, только с тем, что было на мне. Считай, через полстраны ехала. С несколькими пересадками. Иногда заговоришь — а тебя не понимают. А уж моя смесь окраинного говора с приморским… Квадратных глаз за время поездки насмотрелась — больше в жизни не видала. Но знаешь, помогали мне люди всегда. Совершенно незнакомые, зачастую меня едва понимавшие. Вышла на этой станции — и на площади перед вокзалом увидела школьный автобус. Наверное, их специально так ярко красят. Я, впервые выйдя на площадь, даже испугалась… Но увидела автобус из книжки… В книжечке, присланной вместе с билетом, говорилось "Для пребывающих на станцию — школьные автобусы отходят в 6, 10, 14, 18 и 23 часа. Остановка Љ 7. Билет на проезд является и билетом на автобус". Помню, ноги тряслись, пока шла. Сердце колотилось так, что думала — выскочит. У автобуса стояли родители с детьми. Мне так страшно было подходить. Дело шло к двум часам, видела время на вокзальных часах, люди все не расходились. Наверное, я выглядела очень глупо. Подошёл полицейский, спросил, не потерялась ли я. Ему я хоть что-то смогла сказать — за время поездки уже почти привыкла общаться с ними. Но язык словно отнялся. Сказала только что-то вроде "школа", "туда" и показала в сторону автобуса. Он попросил мой билет. Нахмурился, когда увидел — билет большой, на нем делают отметки обо всех станциях пересадок. "Кто же тебя, маленькую, в такую даль отпустил? Сказал бы я пару слов твоему папаше, да жаль, далеко он". Взял меня за руку (тогда я была очень маленького роста — это здесь отъелась) и повел к автобусу. Водитель стоял у двери. Увидел билет, попросил показать удостоверение об окончании начальной школы — и пропустил в салон. Я до сих пор храню тот билет — мой пропуск в новую жизнь. Иногда задумываюсь — скольким подобным мне школа дала право на лучшую жизнь?