"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Третье условие. Вы его нарушили.

— Вы тоже.

— Я первая.

— Это не состязание, адептка.

— Всё состязание. — Черновик улыбки у него дошёл до второго варианта. — Ладно. Оба. Молча. И не считаемся, кто больше.

— Не считаемся, — согласился он.

Свеча так и не горела, и без неё обошлись: очаг, шесть беглых огней и два человека, из которых один сегодня не видел ничего, а другая всю жизнь видела лишнее. На двоих выходило почти достаточно.

В дверь постучали — коротко, по-свойски: ректора ждал проверяющий. В кабинете, с итогом дня, как заведено с начала сверки.

Ректор встал — сразу и правильно, не ощупью: расстояние до двери он знал в шагах. У порога приостановился.

— Печь в кабинете с утра не топлена, — бросил он в дверь, для посыльного. — Подручная истопника протопит её при мне. Так велено.

— Так велено, — повторила Айра и взяла из угла остаток дров.

Коридор до кабинета был коротким, и шёл он по нему сам — руки за спиной, шаг мерный, — а она чуть позади с вязанкой — подручная при начальстве. Один раз, у поворота, который он взял на шаг раньше, чем следовало, она кашлянула — и он поправился на кашель, как на веху. Больше вех до кабинета не понадобилось.

В кабинете лампы горели вполсилы — по-вечернему, как она любила. На её краю стола стакана не было: стакан ставил он, а он сегодня не видел, куда ставить. Она поставила сама — на его край, слева, в четырёх пальцах от угла, где он держал перо. Потом опустилась на колени у печи и занялась дровами.

Он сел за стол. Нашёл стакан рукой с первого движения.

— Четыре пальца. — Он не повысил голоса. — Вы считали.

— Я всё считаю. Привычка с рынка.

Проверяющий вошёл, как входил всегда: не спеша, склонив голову набок, будто прислушивался к двери, прежде чем её открыть. Айра, на коленях у печи, была к нему спиной и слушала его, как в прежней жизни слушала чужие шаги на чужих чердаках: всей кожей. Он прошёл два шага. На третьем повернул голову к печи — на миг, не больше, — и она услышала это затылком. Потом миг кончился, и он повернулся к столу.

Услышал. Тишину мою услышал — ту самую дыру — и прошёл мимо. Сегодня у него дело поважнее дыр.

— Ректор Дейн.

— Слушаю вас. — Ректор смотрел на него. То есть — он повернул лицо к голосу, спокойно и с достоинством, на ладонь левее, чем стоял Архе: туда, где был шкаф с бумагами. Айра у печи кашлянула, поправляя полено. Он довернул лицо. Теперь он смотрел на Архе так, как смотрел на всех: прямо и без выражения.

— Итог дня. — Проверяющий не сел. — Старшие: первый курс прошёл полностью. Задержаний нет.

— Отмечу.

— Кроме того, мне доложили о нижних ярусах. — Голос у Архе не переменился ни на волос, и от этого делалось хуже, чем от любого нажима. — Человек переписи, который там состоит, представил отчёт. Подробный. — Он помолчал, выбирая, с чего начать. — Дверь, которая ведёт вниз, поставлена в проёме, где прежде двери не было. Петли на ней меняли — и, по его словам, зря. Скобу ставил лично ваш старик при кладовых, и, как мне доложено, «не куда попало».

Айра у печи подкинула полено — чтобы руки были заняты, а лицо в тени. Ректор выслушал всю историю двери до последней петли, не перебивая, с лицом, на котором не было ничего.

— Старик хозяйственный, — отозвался он наконец.

— Старик обстоятельный. Мой человек теперь знает о двери всё. — Архе помедлил — коротко, по-рабочему. — Ниже он тоже спускался. Как обычно. Он доложил, что внизу что-то стучит. Через равные промежутки. Он доложил также, что на втором ярусе пыль лежит не так, как лежала утром. Он человек точный.

— Внизу ничего нет. Я вам это говорил в первый день.

— Говорили. — Архе не спорил. Он никогда не спорил. — А сегодня внизу что-то проснулось, ректор. И ходит. Я стоял при машине весь день — мне было слышно.

Тишина в кабинете была своя, вечерняя, с лампами вполсилы — и в этой тишине печь у Айры под руками загудела наконец, взяв тягу, и гул этот был единственным честным звуком на весь кабинет.

— Внизу крысы. — Ректор не изменился в лице. — И одичавшие плетения: их там больше, чем крыс. Те и другие ходят. Обращать на них внимание я бы не советовал — они от этого только смелеют.

— Возможно. — Проверяющий наклонил голову. — Крысы ходят как придётся. Одичавшее — тоже, на то оно и одичавшее. А это ходит через равные промежутки. Так не бродят, ректор. Так ходит караул. — Он повернулся к двери — спокойно, гостевым своим шагом, — и уже от порога, не оборачиваясь, добавил, не меняя голоса: — Вы сегодня не смотрите на меня, ректор. Раньше смотрели.

И вышел.

Дверь за ним закрылась мягко. Айра стояла на коленях у печи с кочергой в руке и не шевелилась, пока шаги в коридоре не ушли совсем — неторопливые, до самой лестницы.

Он смотрел. В шкаф. Но с таким достоинством, что шкаф, по-моему, смутился.

Смешно ей не было. Совет узнал за один вечер две вещи, и обе не стоило ему знать: что внизу ходит караул — и что хозяин академии повреждён. Архе не спросил ни о чём. Выложил обе — и ушёл.

Ректор сидел за столом, держа стакан обеими руками. Отвар в нём давно остыл — сегодня напомнить было некому.

— Он знает.

— Он знает, что я не вижу. — Ректор поставил стакан на прежнее место, не промахнувшись. — Что ходит внизу, он не знает. Слышит — да. Знать и слышать — разное. Пока разное.

— Пока.

— Пока, — согласился он. — У нас теперь много этого слова.

Лампы в кабинете гасли одна за другой, своим порядком, как гасли каждый вечер с лета — случайно или по уговору, она так и не выяснила. Он этого не видел. Она видела за двоих.