"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Я его сегодня видела. Ректора. Шёл через двор.

— Я тоже видела.

— Хорошо шёл. — В голосе у Тай было уважение мастера к чужой работе. — Я бы не поняла. Если б не знала, куда смотреть.

Он всю жизнь так ходил. Мы просто думали, что это осанка.

Лектор Эйн явился к крыльцу — не первый раз за осень: в столовой, говорил он, шумно, а спать под шум он умел, есть — нет. Он сел на нижнюю ступеньку, принял миску, не открывая глаз, и ел так же, как спал: с полной отдачей и без всякого участия.

— Ваша книга, — сообщил он через некоторое время. Айра оглянулась: обращались к ней. — Вы же при печах. Та, что с палёным углом. У истопника при трубе. Листается.

— Она всегда листается.

— Не так. Вы, барышня, в книгах мало понимаете. — Эйн сглотнул и ложку из руки не выпустил. — Так они листаются перед бурей. Вся стая. А эта одна — и всю ночь. — Он помолчал, доедая. — Буря же не обещана?

— Не обещана.

— Ну и хорошо. — Он вернул миску в дверь, не глядя, и она была принята. — Просто скажу ей, что не обещана. Может, поверит.

И ушёл — говорить книге, что бури не будет.

Буря не обещана. Но будет. И ещё какая.

Последним к крыльцу пришёл Верен, и не за миской: он шёл как человек, который несёт факт и знает, сколько тот весит: не спеша, обеими руками, чтобы не расплескать.

— Он поднялся, — сказал Верен вполголоса, садясь на приступку так, будто просто устал. — Подменный. Раньше срока: обычно он сидит внизу дотемна, а сегодня вышел засветло. Лампу не погасил — вышел с горящей, чего с ним не бывало. Прежде чем запереть, потрогал петли. Обе.

— Петли?

— Обе. Так трогают, когда знают, что их меняли. — Верен поправил очки. — Потом пошёл через двор в Корпус. Не к себе. К гостю.

Он помолчал и добавил — уже не факт, а то, что его и правда тревожило:

— Он записывал на ходу. Я такого не видел даже у себя.

Айра доела. Уха была хорошая, а известие — нет, и ложка об этом не знала.

Спустился, послушал, поднялся, погладил петли и пошёл докладывать. Услышал, значит. Или того хуже — увидел.

К комнатам ректора она пришла с дровами: пока адептка Сол была на выезде, подручной истопника нести дрова полагалось везде, куда велено, а велено было сюда. Берёзу истопник отобрал сам, полено к полену, и вручил ей с наказом: «Ректорским печам — самое сухое, там человек думает». Наказ она приняла со всей серьёзностью.

Коридор за поворотом был тот же, что осенью: две двери, обе жилые, обе по-прежнему мимо всех её списков. Она постучала костяшкой — коротко, без церемоний — и вошла.

Он сидел в кресле, лицом к двери. Не к очагу — к двери. Огня в очаге не было, свеча не горела, а над ним, в полутьме, над самыми плечами, висело шесть огоньков.

Шесть, гроздью. Беглые огни, которые всю осень искали себе человека, — те самые, что удирали по ночам из ламп Корпуса, — нашли наконец кого-то по себе и облепили его, как воробьи облепляют тёплую трубу: тесно, молча, без спросу. У трубы не спрашивают. Висели над правым плечом, над левым, над самой головой и светили изо всех своих невеликих сил.

Ну конечно. Кому же ещё. Целое крыло зрячих — а они выбрали того, кто их не видит. У них, надо думать, тоже своё представление о справедливости.

— Дрова, — доложила она с порога, голосом подручной.

— Вы. — Он не повернулся, только повёл лицом на голос. — Вы пришли раньше, чем истопник обещал.

— Истопник обещал к ночи. Я решила, что вы думаете, а думать в холоде вредно.

— Я не думал. Я сидел. Это, как выяснилось, отдельное занятие.

Она свалила дрова у очага, встала на колени, сложила растопку — как учили. Потом достала из кармана огниво. Его огниво — герб на нём стёрся до теней. Ударила — раз. Береста занялась с первого удара, как ему и полагалось.

— Огниво. — Он узнал по звуку: один удар — значит, его.

— Ваше. Вернуть велено завтра. Сегодня ещё попользуюсь.

— Это грабёж.

— Это аренда. Я плачу дровами.

Береста затрещала, огонь перебрался на полено, и в комнате прибавилось света — того, который он не видел, но который слышал: он повернул лицо к очагу на треск. Огоньки над его плечами заволновались, как воробьи при виде другого воробья, и подвинулись ближе.

— У вас над головой шесть огней, — сообщила Айра. — Гроздью.

— Я чувствую тепло.

— Это беглые. Из ламп. Они за вас переживают.

— Пусть переживают тише. — Он подумал. — Шесть — это много?

— Для одного человека — неприлично.

Она села на низкий сундук напротив — тот же, на котором осенью сидел он, за неимением второго кресла, и рассказывал ей про наследство Дейнов. Теперь на сундуке сидела она, а в кресле — он.

— Скажите, что переменилось, — попросил он.

— В комнате? Ничего. Двенадцать книг, подсвечник без пары, прибор. Огнива на полке нет.

— Оно у вас.

— Значит, ничего не переменилось.

Уголок его рта дрогнул — черновик улыбки, который она знала. Лицо у него работало как прежде, только глаза глядели мимо всего, и от углов глаз, куда он не дотянулся рукавом, остались две тёмные дорожки, подсохшие, узкие. Она подошла, намочила ветошь в ковшике и стёрла — молча, по-хозяйски, как стирают со стола крошки: не спрашивая, чьи. Он позволил.

— Спасибо. Где именно — я не знал.

— Теперь чисто. — Она села обратно. — Как глаза?

— Как у всех, кто ими не пользуется. Отдыхают. — Он выдержал свою обычную паузу, и от неё делалось спокойнее: раз паузы на месте, значит, и человек на месте. — Вернутся. Отец говорил: своя вязка своих не калечит — только обижается. Обида проходит.

— Когда?

— Когда проходит. — Он повернул лицо к ней, точно, на голос. — Другого срока у меня нет, адептка. Будь он у меня — вы бы его уже знали.

Огонь разгорелся. От берёзы тянуло сладковатым дымом,