"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Я при печи, — напомнила Айра. — Печь при мне. Все при деле.

Кот моргнул. Возражений не последовало. Одобрения, впрочем, тоже: начальство ушло от ответа.

Вставать не хотелось до того, что мысль не вставать она рассмотрела со всех сторон, как товар. Товар был хорош. Лежать при коробе — та же служба, если разобраться: лежишь? Лежишь. Короб при тебе? При тебе. Служба идёт, наряд несётся.

Сгубила её, как всегда, честность: печь-то холодная. Подручная при холодной печи — это уже не служба, это намёк. Она села и стала прикидывать, что раньше — дрова сюда или дрова ректору.

За окном едва серело. Пахло остывшим горном, окалиной и свежей стружкой — Серак вчера строгал клинья про запас, а стружку не вымел, похоже, нарочно: по стружке слышно, если кто ходил.

Кто-то и ходил. У двери зашуршала стружка, и в мастерскую боком, с листом под локтем, вошёл Верен.

— Не спите. Хорошо. — Он прикрыл за собой дверь. — Плохие новости любят, когда их слушают лёжа. А вы сидите.

— Это которые новости? — Айра села удобнее и натянула войлок на плечи. — У нас их со вчера три короба.

— Свежие. — Верен развернул лист. Лист был расчерчен на графы, в графах стояли палочки — одна к одной. — Я спускался ещё затемно, пока смотритель не заступил. Вчера вечером между ударами было девять моих шагов. Мерил трижды. Шаг у меня писарский, не гуляет.

— А сегодня?

— Шесть.

Вот теперь она проснулась вся.

За стеллажами громыхнуло железо. Серак, оказывается, был давно тут, у горна, — и по звуку выходило, что цифру он уже слышал. Говорил Серак редко, за него обычно высказывался инструмент. Сейчас инструмент высказался коротко и нехорошо.

— Шесть, — повторила Айра. — А нам обещали дни.

— Дни и есть. — Верен свернул лист. — Просто вчера в дне было больше дня.

Она выбралась из войлока и стала обуваться. Расклад выходил простой, безо всякой хитрости: вязка держит, но тает быстрее обещанного. Значит — к тому, кто её клал. Благо повод имелся законный, лучше не придумаешь: печам ректора с утра полагались дрова, а дрова носила подручная истопника. То есть она.

— Серак. Если меня спросят, я...

— При дровах, — отозвался Серак из-за стеллажей. — Тут и спрашивать нечего.

У ректорской двери её ждали.

Ждали — громко сказано. Над притолокой, в тени, где ночь ещё не кончилась, висел огонёк — один. Вчера их было шесть — шестеро беглых слетелись светить человеку, который их не видит, — но к утру пятеро, как им и положено, разошлись по своим лампам. А этот остался. Сидел над дверью и ждал, как кот у миски: не просит, не трётся об ноги — просто сидит так, что мимо не пройдёшь.

Прикормили. На свою голову. Ты хоть не болтай, кому светишь, — у нас и без того гостей хватает.

Огонёк мигнул. Понимай как хочешь.

Ректор сидел за столом — одетый, причёсанный, прямой, как в приёмный день. Смотрел при этом в стену — спокойно и мимо всего. На столе перед ним не лежало ничего. Вчера он назвал это отдельным занятием. Судя по столу, занятие он осваивал всерьёз.

— Доброе утро, адептка.

— Доброе. — Она сгрузила дрова у очага. — Хотя это как посмотреть.

— Рассказывайте.

Она рассказала, как было: девять шагов, шесть, мерено трижды. Ректор выслушал не перебивая. Пальцы его лежали на самом краю стола — так кладут руки те, кому край заменяет горизонт.

— Быстро, — признал он наконец. — Быстрее, чем я считал. Что ж. Вчера я вязал на разрыв: рвал и вязал, на четыре вздоха, лишь бы легло. На разрыв кладётся скоро и горит скоро. Будем перекладывать на срок.

— На срок — это как?

— Это по камню. — Он повёл кистью, будто уже вязал. — Вчерашняя вязка лежит поверх холстины. Ткань — опора плохая: узел за неё держится, пока жива ткань. За камень узел держится годами. Холстину развернём, и я положу вязку по самой вещи. В обхват.

— А вчера по камню было нельзя?

— Вчера у меня было четыре вздоха. — Сказано было без обиды на себя: четыре так четыре. — Сегодня нужен час. Может, полтора.

— Час. А пока вы вяжете, старая снята.

— Да. И пока она снята, у вещи есть сторона. Те двое перестанут ходить кругами и пойдут прямо. Каждый час открытой вязки — день их дороги, отданный даром. Поэтому работаем быстро. И работаем в обед.

— Почему в обед?

— Потому что в обед машина молчит и очередь распущена. — Он чуть повернул голову к окну, на утренний звук двора. — Человек при машине всё равно услышит, что внизу переменился шаг: уши у него хорошие. Пусть услышит меньше. И пусть услышит из столовой.

Ставки он разложил, как дрова: поленом к полену, бери и топи. Одного полена в поленнице не хватало.

— Одному вам не увязать, — заметила Айра. — По камню, в обхват, не глядя.

— Одному — нет. — Спорить он не стал, и за это она его уважала. — Мне нужен мастер — снять крышку и держать холстину. Нужен кто-то, кто станет поворачивать вещь. И нужны глаза. Мои будут заняты.

Про собственные глаза он так ещё не говорил. Заняты — как бывают заняты руки или стол. Поправлять она не полезла: у нужды все слова хороши.

— Глаза будут. — И раз уж пошёл такой разговор, она выложила то, что носила с лета: — Вы — половина дела.

Пауза вышла короткая, в один вздох. Но уместилось в неё много.

— Вы украли мои слова, адептка?

— Взяла во временное пользование.

— Я тогда оговорился.

— Знаю. Потому и запомнила.

Он усмехнулся — коротко, краем рта. Оспаривать не стал и этого.

Очаг она растопила молча: огниво своё дело знало. Потом подошла к полке — той, где жили двенадцать книг и прибор, — и положила огниво на свободное место, с краю. Так, чтобы рука нашла не глядя.

— Огниво на полке.

Ректор повернул голову на стук — короткий, костяной стук железа о дерево.

— Значит, что-то переменилось.

И поди пойми, чего в этом было больше — вчерашней шутки или сегодняшней правды.

Переменилось. Вчера вы