"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

оглоблях, — и второй курс Тени рассаживался на этом пустом месте деловито, как на обычном возу: подтянулся, сел, подвинулся. Со стороны выходило, что пятеро — курс при декане — сидят в воздухе рядком, свесив ноги, и держатся за борта, которых нет. Дворня у воротец смотрела на это молча. Спрашивать никто не стал: перепись стояла в академии с конца лета, и удивляться здесь разучились раньше, чем считать.

А с краю, у заднего борта, пятой сидела адептка Сол. Прямая спина, ящик под мышкой, воротник поправлен двумя пальцами — коротко, от горла. Всё на месте, до последней мелочи.

Виерна прошла вдоль телеги, считая своих. У заднего борта задержалась: посмотрела на адептку Сол на вдох дольше, чем смотрят на своих адепток. Потом села впереди, рядом с Гуртом, — на воздух, как на кафедру, — и ничего не сказала. По ней вообще никогда ничего нельзя было понять.

— Но! — и Ягода взяла с места.

Телега ушла в ворота — скрипя тем, чего не видно, и увозя тех, кого видно очень хорошо. Стихоплёт проводил её половиной строфы и умолк на слове «поле»: рифмовать воз, которого нет, он отказался ещё в прошлый раз.

Хорошо поехала. Спина моя, воротник мой, даже ящик мой. Счастливой мне дороги.

Айра подтянула рукавицы — те самые, с прожжённым пальцем, — взяла вязанку и пошла работать.

Подручная истопника шла через двор никем не окликнутая. В Архиве с утра велено было топить печи — к сверке, стены там книжные, им жар нужен ровный, распорядилась смотрительница — всё законно до последнего полена. Двор жил своим большим днём: от Корпуса, где стояла машина, катился гул — старших курсов было много, очередь у них была длинная, и слышно её было даже отсюда. Стоять в ней, должно быть, было тоскливо. Ну и хорошо: тоскливые не оглядываются. При машине стояла дворня — гордая, при деле, каждый на своём месте по списку. У боковой двери, издалека узнаваемый по развороту плеч, нёс службу Отт. Лицо порядка было при порядке.

Архе был в зале. Это она знала не глазами — расписанием: сегодня машина считала старших, и слушать ему полагалось только их.

Вязанку она донесла до Архива, печи протопила честно — халтурящая подручная приметнее работящей, это она знала со времён тачки. К полудню она была там, где ей полагалось быть по совсем другому списку: в тени у торца, откуда видна серая окованная дверь за Архивом.

Верен стоял при двери снаружи — с книгой, как договаривались. Книг при нём оказалось четыре: одна в руках, три под локтем.

— Зачем четыре?

— Одна книга — это человек читает. — Верен перевернул страницу. — Четыре — это Архив работает.

Спорить с этим было не с чем, да и некогда.

Тай ждала за углом мастерской, и при ней стоял короб — дощатый, с двумя парами ручек, укрытый сверху ветошью. Со стороны — корзина как корзина, мало ли что носят в мастерскую. Серак стоял рядом и не стоял на месте: проверял ногтем узлы на ручках, по одному, по кругу. Узлы были его собственные, вязанные вчера, и всё равно проверял.

Внизу, под всеми ярусами, у арки, дальше которой его глазам хода не было, стоял в темноте ректор и ждал её. Он спустился туда ещё утром, один, разминувшись с подменным по его же расписанию: человека, который ходит по часам, легко обойти. Об этом Айра старалась не думать подряд — только вразбивку, по чуть-чуть: подряд получалось страшно.

Колокол ударил полдень.

Дверь за Архивом отворилась, и вышел подменный — с лампой, погашенной по-хозяйски ещё на лестнице, и с кольцом ключей Скарба на поясе. Дверь он запер за собой: коротко, привычно, на один оборот. Всё шло, как считал Верен: в полдень человек поднимается есть, от колокола до колокола, и на этот час низ пуст.

А потом подменный сел.

Прямо на пороге, спиной к запертой двери. Развязал узелок, разложил на коленях хлеб, сало, луковицу. Достал складной нож. И стал есть — аккуратно, неспешно, как делал всё, — глядя перед собой и никуда.

Айра стояла в тени у торца и держала лицо, хотя показывать его было некому.

Так. Так-так-так. Та-а-ак. Окно у нас — его обед. Обед сел на наш порог. Внизу ждёт человек, которому не полагается там быть. Наверху на обед распустят очередь, и тот, кто слушает через стены, пойдёт слушать столовую — не шум, под который мы собирались, а ложки. Окно нам вырубили не там, где рубили. Ладно. План у меня ещё ни разу не сработал — срабатывало другое. А посреди всего этого — луковица.

Рядом с ней стоял Арден. Когда встал — она не поймала, а ловить давно бросила.

— Он второй день так, — сказал Арден негромко, глядя туда же. — Наверху его стол заняли счётные. Их много, он один. Он не спорит.

— А вчера ты мне это рассказать не мог?

— Вчера он ел у колодца. — Арден подумал и добавил справедливости ради: — Порог лучше. У колодца брызгают.

Перепись сама расставила своих людей так, что один из них уселся на единственную дверь, которая ей сегодня была нужна. Никакого злого умысла — одна бережливость: зачем человеку ходить за едой через двор, если есть порог. Разумно — обидно, но разумно. Против умысла у Айры были отмычки. Против бережливости отмычек не придумали.

Она успела перебрать три плохих способа и один похуже, когда через двор, не торопясь, прошёл Скарб.

Старик шёл к своей двери — просто постоять, как обещал: сорок лет при ней, куда ж её теперь одну. Дошёл, остановился и посмотрел на человека, который ел на его пороге, тем взглядом, каким смотрят на лужу посреди чистой кладовой: не столько на лужу, сколько на сапоги, что её принесли.

— На пороге не едят.

Подменный поднял глаза и дожевал. По лицу было видно: он ищет, в какую графу это занести, и не находит.

— Мне положено при двери.

— При двери — положено. На двери — нет. Порог — он для вещей: вещи через него ходят, а ты на нём сидишь, и они об тебя спотыкаются. — Скарб смотрел уже не на человека — на дверь, и голос у него был не сварливый, а хозяйственный, что было гораздо хуже. — Крошки в щель наронял. В эту щель при мне тридцать