"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Тевр дослушал, доломал хлеб и посмотрел через зал — долго. Потом взял свою миску — полную, он к ней ещё не притронулся — и встал.

— Ты куда? — спросила Тай.

— Человек не ест, — объяснил Тевр. Терпеливо, как ребёнку. — Гость. Сидит перед пустым. Нехорошо.

— У него не пустое. У него под полотенцем.

— Под полотенцем стынет. Полчаса уже. Я видел, как несли.

И пошёл.

Остановить его было нечем. Не хватать же человека за рукав из-за миски ухи при всём зале. За рукав хватают — и на это оборачиваются, а ей сегодня совсем не надо было, чтобы оборачивались на стол Тени. Так что Айра сидела и ела — ложка ходила, как положено ложке, — и не отводила глаз от Тевровой спины.

Он шёл между столами с миской в обеих руках — будто к соседу за стенку: не спеша и не оглядываясь, горячее же. Столовая его заметила. Красный стол перестал греметь. Серебряный поднял головы от книг — все разом, как один стол. Архе повернул голову на человека с миской — неторопливо, вежливо — и смотрел, как тот идёт. Тевр дошёл. Поставил миску рядом с подносом. Сказал что-то — слов через зал было не разобрать, но по губам выходило «горячая». Архе посмотрел на миску. Потом на Тевра. Потом взял миску — обеими руками, как берут кружку на морозе, — и так и остался сидеть. Не ел. Держал.

Тевр вернулся, сел и взял себе хлеба.

— Взял, — сообщил он.

— И? — Тай даже жевать перестала.

— Держит.

Держал он долго. Сидел, обхватив миску ладонями, и пар поднимался ему в лицо, а он глядел сквозь пар в зал — так же вежливо, как до миски. Зал понемногу загремел снова. Тевр ел хлеб с видом человека, сделавшего что мог.

— Греется, — определила Тай и даже подобрела. — Руки греет. Значит, мёрзнет. Значит, живой. Уже что-то.

— Или просто вежливый, — не согласилась Айра.

— Вежливые едят. Съесть — это самое вежливое, что можно сделать с ухой.

Она помолчала, глядя в миску, и зачерпнула со дна, где гуще.

— Кто его вообще к нам прислал?

— Совет.

— Совет — это кто? — Тай подняла голову. Вопрос был честный. А честных вопросов Айра боялась больше всяких других: на них не наврёшь. — Я в Совете никого не знаю. А они меня, выходит, знают. Считать собрались.

— Люди.

— Такие, как он?

— Хуже, надо думать. Этот хоть греется.

Больше она ничего не сказала. Слово «Совет» вылетело у неё само, и, если по чести, ручаться за него она бы не стала. Прежних Совет присылал в лицо знакомых: бумаги, кольца, ладан. Ни один из них не грелся о чужую миску. Уха была хорошая, но вопрос Тай в ней не тонул. Так и остался лежать на столе между мисками.

У красных уронили лавку — с грохотом, с каким Клинок роняет всё, включая собственные доводы. Зал обернулся. Архе обернулся раньше зала: повернул голову на грохот, неторопливо и точно, посмотрел — и отвернулся.

А через вдох повернул снова.

Не на грохот. Не к стене, где ела Тень. К серебряному столу. Там, среди архивных — серебро к серебру, книга к книге, — сидела девица с Клинка — красная форма среди серебряных, как мак в овсе: сорняк, конечно, но выпалывать никто не берётся, — и читала чужой конспект. Конспект лежал на столе вверх ногами. Архивный слева держал его за один край. Девица — за другой. Читали они его, судя по лицам, с самого начала, и конца не предвиделось. Этих двоих Айра знала: сама ставила их в пару на переноску тюфяков — и с тех пор их было водой не разлить. Теперь они сидели на одной скамье теснее, чем нужно двоим на целую скамью, и никто за серебряным столом на это уже не оборачивался. К таким парам тут за осень привыкли, как к скрипучей половице: скрипит — и ладно, своя.

Архе смотрел на них дольше, чем на лавку.

Вот на это Айра и ловила его всю осень. Он слушал тех, кто ходит вдвоём, — и она развела ему по академии столько пар, сколько нашлось непарных рук: старших к Скарбу гоняли носить тюфяки по двое, и половина этих двоек с тех пор ходила не разлей вода. Гость взял след и застрял на старших — по курсу на день. Три лишних дня, выигранные чужими свиданиями.

Потом он вернул голову к миске, которую всё держал, и Айра доела свою ложку, не чувствуя вкуса: не до ухи было.

Из стены над серебряным столом, по пояс, выдвинулся голый призрак — так выдвигается ящик комода, которым давно не пользуются: со скрипом и против воли. Он оглядел зал, едоков, пар над мисками, и на том, что было у него вместо лица, проступило отвращение знатока.

— Едят, — сообщил он никому. — Перед сверкой. — Он помолчал, поискал, что бы сказать утешительного, и не нашёл. — Нас перед смотром сутки не кормили. Была тогда в адептах и сила, и воля, не то что сейчас...

— А вы хлеба? — вежливо спросил Тевр и протянул горбушку. Тевр накормил бы и стену, намекни ему стена.

— Я своё отслужил. — И призрак ушёл в кладку по шею, а потом и по макушку, оставив после себя холодок и Тевра с горбушкой на весу.

Юст повёл глазами по стенке — дверь, раздача, проход к лестнице — и вернул их в миску, к тетрадке. Обход он теперь делал глазами — сидя ногами не походишь. Тай подвинула ему хлеб — мимоходом, локтем. Без разговоров: ешь, раз сидишь.

Серак пришёл, когда черпак на раздаче уже скрёб по дну. Сел, где было место, — с краю, рядом с Кейрой, — и миску принял от Тевра молча, по-свойски. Пахло от него стружкой и воском.

— Ручки связал, — сказал он Айре. Больше никому.

Короб, значит, стоял в мастерской готовый: две пары ручек, обмятые, как он и обещал.

— Тяжёлый? — спросила Тай с набитым ртом.

— Тяжелее вчерашнего. Я в него клинья вставил, распорки: чтобы ноша внутри не ёрзала.

— Это хорошо. Пустой он мне не нравился. — Тай проглотила. — А тебя