"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Оставалось последнее — то, что она весь вечер обходила, как обходят горячее.

Семь секунд она уже умела. Семь — это было её, честное, выученное в лазу, запертое на ключ: семь секунд, когда её не видно. Тому, что случилось сегодня, она счёта не знала. Оно не пряталось — оно смотрело. На весь плац, на все нити, на все камни и клейма разом, и темноты ему хватило одной секунды, чтобы увидеть больше, чем она увидела за три года.

Семь я уже умею. Это была не семь.

За окном, во дворе, догорал праздник — где-то смеялись, где-то спорили о духе, где-то Тевр отсчитывал сдачу. Мир снаружи был цел и занят своими делами. Целый мир — вещь редкая, и до конца она таким не верила никогда.

Ректор Академии сегодня солгал куратору Совета. Вслух, казённым голосом, при трёх сотнях свидетелей — поверх её головы, стоя между нею и всеми взглядами этого двора. Такие вещи не делаются нечаянно. Нечаянно роняют ложку.

Он выбрал.

Теперь бы понять — что именно он выбрал. И почём.

Глава 25. Квиты

Из лазарета её выпустили с первым колоколом, как и было обещано: с утра. Лекарь напоследок оглядел её ещё раз, помял запястье, заглянул под веки и отпустил — с видом человека, у которого забирают неразгаданную загадку. В дверях он всё-таки не выдержал:

— Головные боли? Звон? Тьма перед глазами?

— Только по праздникам.

Он записал и это. Судя по лицу — дословно. А на прощание выдал ей склянку тёмного стекла — «от тьмы перед глазами». Откуда у него за одну ночь взялось готовое средство от тьмы, Айра спрашивать не стала. По осадку на дне выходило, что средство универсальное: от тьмы, от духов и, вероятно, от жизни вообще.

Двор снаружи разбирали, как ярмарку: навесы валились, флажки сматывали в мотки, трибуны отдавали доски по одной, и всё это стучало, скрипело и переругивалось на три голоса. Праздник, который строили пять дней, снимали за один — была в этом своя честность. Пахло вчерашней золой из жаровен и свежей щепой: помост не дожил до разборки целым, и из-под него нтары уже выносили щепку за щепкой — строили за поленницей что-то своё, поменьше, но, по размаху, тоже с трибунами. У его края Серак складывал учебное железо: часть в ящик, а часть — гнутую за два дня до неузнаваемости — в отдельную кучку. Над ней постоял, как над могилкой.

Шестая лента, к слову, нашлась. Висела на дверной ручке кладовой, завязанная аккуратным бантом. Развязывать бант кастелянша не рискнула: позвала свидетелей, и ленту снимали при троих, издали, ножницами на длинных ручках — как снимают осиное гнездо. Снятый бант не сделал ничего. Ему всё равно не поверили.

Мой кот вяжет банты, которые обезвреживают ножницами при свидетелях. Гордость — вот как это называется. Бант-то откуда, хвостатый? Кто тебя учил?

У доски с утра стояла толпа: вывесили итоги. Клинок взял турнир — кто бы сомневался — и с ним первую очередь в столовой, на целый год. Тай стояла под этой строкой так, будто жизнь удалась — окончательно и бесповоротно.

— Наши выиграли очередь, — сообщила она, не оборачиваясь: узнала по шагам. — Я теперь ем первой. Это официально. Это напечатано.

— Поздравляю.

— Тебе займу место.

— Я не Клинок.

— Ты со мной. — Тай сочла вопрос закрытым и перешла к следующему пункту: — А твой Кестил исчез. Совсем. Я проверяла: в строю нет, на довольствии нет, койки нет. Его как не было.

Его и не было.

Ним стояла тут же и читала итоги снизу вверх — от родной строки, самой нижней.

— Тень третья, — заключила она. — Из трёх.

— Зато лучше, чем в прошлый раз, — утешили из толпы.

— Я запомню, — пообещала Ним неизвестно кому, и прозвучало это почему-то как угроза.

Фонд духа ночного огня Тевр закрыл на рассвете, прилюдно: ночь прошла, огня никто не предъявил, делили ставившие «не явится». Радость у победителей вышла короткой. Выиграть у духа — это ведь ещё как посмотреть: деньги деньгами, а жить-то дальше здесь. Один из них, здоровенный, при Айре пересыпал выигрыш в ладонь, посмотрел на него, вздохнул — и пошёл к столам Марги, где ещё торговали остатками праздника.

— Масла, — попросил он. — На плошки.

Его никто ни о чём не спрашивал, но объяснил он это всей очереди — по кругу, а потом ещё по второму. Очередь кивала с пониманием: у духов в должниках лучше не ходить.

Тем же утром двор обзавёлся новым знамением. В плошке у восточной стены — той самой, первой, у умывален — среди масла обнаружилась серебряная монета. Настоящая. Молва вынесла вердикт до завтрака: дух принимает не только маслом.

Кессельроде подошёл, посмотрел — и опознал. Чекан был его дома: из тех самых монет, что раскатились тогда вечером по камням. Вслух он не сказал ничего, но по лицу его прочла вся очередь у плошки: наследник высокого дома стоял и решал, можно ли забрать своё серебро у духа.

Не забрал. Постоял, одёрнул рукава — и добавил вторую.

К обеду у восточной плошки толпились желающие посмотреть на серебро духа, а у Тевра — желающие поставить на то, чьё оно. Айра посмотрела на монету один раз и очень постаралась ни о чём не думать.

Дух полуденной тьмы тем временем шёл на второй доске отдельной строкой, и строка не пустовала. Хронику Эйна переписывали в шести экземплярах — очередь из желающих перечитать вчерашний день стояла к лектору, как за хлебом, и Эйн, выдавая по листу в руки, выглядел счастливым впервые за десятилетия. Юст тем же утром вернул «Положение» в канцелярию — и, говорят, успел за ночь переписать себе от руки два любимых раздела. Для души.

А в сетке, под счётом, против строки «Сол — Кестил» стояло новое слово. Аккуратное, уже подшитое: «Прервано. Перегрузка учебного артефакта».

— Первый раз такое, — сказал за плечом Верен. В голосе было уважение гурмана. — Всегда было либо победил тот, либо этот. Такой порядок. А тут...

Он ушёл, унося наблюдение бережно, как находку. А Айра осталась стоять перед строкой, которая за одну ночь сделалась правдой. К вечеру ей будут верить триста человек, к весне —