"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Вот и вся теория. Хотя нет, кое-что Айра запомнила: подделку видно по нити. Особенно когда летишь.

Следом настала очередь парня, которому не повезло больше всех: он свой предмет нашёл. Присмотрел заранее, шёл к нему через весь стол — бронзовый подсвечник, тусклый, честный на вид, — и уже накрыл его ладонью, когда подсвечник отрастил под собой ножки. Маленькие, куриные, очень быстрые.

И побежал.

— Предмет избран, — невозмутимо сказал Ольдер. — Предъявите.

— «Избранный предмет предъявляется лично», — торжественно подтвердил Юст от «Положения».

— Лови! — грянули трибуны, и парень — а что ему оставалось — побежал следом.

Подсвечник оказался существом с опытом: срезал угол у бочек, дважды сменил направление, нырнул под скамью Архива и выгнал оттуда двух зрителей. Ловили его всем двором, советами: «Слева заходи!», «На свечу мани!» К ящику Тевра тем временем выстроился хвост — ставили, по слухам, на подсвечник. Взяли беглеца на четвёртом круге, прыжком, всем телом, как берут гуся к празднику, — и под общий вопль понесли предъявлять. В руках у победителя подсвечник продолжал перебирать ножками — деловито и никуда.

Ольдер осмотрел добычу.

— Не засчитано.

Очко парню не досталось. Прозвище — досталось навсегда.

А под самый конец тихая девочка из Архива, не глядя на золото, вытащила из-под груды простой роговой гребень с отломанным зубом. Гребень остался гребнем.

— Засчитано, — сказал Ольдер, и Архив взревел так, будто гребнем выиграли войну.

Толковая девочка — одна на всём дворе сообразила, где тут настоящее. Такая далеко пойдёт. Оставалось надеяться, что не той дорожкой, какой в своё время ушла одна знакомая воровка.

Кессельроде на Пробу не записался. Он стоял у трибуны Клинка, в стороне ото всех, и смотрел не на стол — на близнецов у скамьи Тени: неподвижно, долго, как смотрят на противника, которого тебе не дали доиграть. Что он там считал, знал только он сам. Но считал он это уже второй день.

Про монеты Менялы к полудню рассказывали уже в лицах. Кто-то видел их в куче своими глазами — две, золотые, лежали с краю и смотрели. Кто-то видел одну, и не золотую, а тёмную, как старый мёд. Кто-то не видел ничего, но зато слышал звон — тонкий, двойной, какого у честных монет не бывает. Проверить было нельзя: кучу после каждого круга перетряхивали. Байка кормилась сама, как огонь в сухостое, и к обеду у неё выросли подробности, свидетели и одна жертва.

Жертва стояла у ящика Тевра и оттягивала пальцем губу.

— Фатаефся! — сообщала жертва очереди. — Со вцефа!

— Ставка записана: у кого раньше выпадет, — Тевр не оторвался от доски. — Выпадет — приходите.

— А ефли проглочу?!

— Предъявите.

Очередь зашумела о правилах предъявления, и Айра ушла от ящика с лёгким сердцем: безумие здесь стояло на прочном уставе.

Зуб он, конечно, расшатал сам — но какова вера. Так и надо: сперва выбей себе зуб, потом собери на этом деньги. Кому-то здесь была одна дорога — в жрецы.

Тай нашла её у трибуны Тени — с двумя яблоками, одно из которых уже кончилось.

— Про твоего я узнала всё, — сообщила она вместо доброго утра и вручила второе яблоко. — То есть ничего. Это и есть всё.

— Так не бывает.

— Вот! — Тай ткнула огрызком в воздух. — Именно это я и сказала. Я четыре дня слушала. Я спрашивала у своих, у чужих и на кухне. Про любого человека в этой академии есть три истории и один долг. Про твоего Кестила нет ничего. Где спит — неизвестно. Что ест — никто не видел. С кем дрался — ни с кем. Я же ухо, Ренн. Я в первый раз слушаю и слышу тишину. Знаешь, кто так живёт?

— Знаю.

— И я знаю. — Тай мрачно доела огрызок. — Никто. Так не живёт никто.

Никто. Появляется из ниоткуда, уходит в никуда. Таких она знала.

На галерее, над трибунами, стояли двое и смотрели праздник, как смотрят его хозяева: ректор — неподвижно, куратор — тепло, улыбаясь и искренне радуясь, когда кто-то выигрывал. Два человека, подписавшие один лист. Айра посмотрела на них один раз — и больше не смотрела: смотреть на такое полезно в малых дозах.

После полудня плац перевернуло к помосту.

— День второй, — сообщил Брек строю и трибунам разом. — Вопросов нет. Жалобы — всем заранее отказано.

Пары пошли чередой, и с первой же стало ясно, чем спрос отличается от разминки: вчерашние осторожные тут дрались, как в последний раз, — очки решались сегодня. А после вчерашнего очка Тормара на помост пришла мода на плетения. Плёл каждый второй — вернее, пытался: у одного нить оборвалась и хлестнула по собственным рукавам, у другого узор сполз с ладоней и увязался за противником, как приблудный, у третьего вышел колтун — сизый, спутанный, размером с кулак. Колтун повис над помостом и расплетаться отказался. Его обошли оба бойца, обошёл Брек, а под конец боя он мигнул и погас сам, о чём Эйн сделал отдельную запись.

Ещё один огонёк, сорвавшись с чьей-то ладони, спланировал на судейский стол и уселся на хронику.

— Плетение применено, — сообщил Эйн вечности, не прерываясь. — К документу.

Бой Тай кончился раньше, чем начался: противник посмотрел, как над её плечами плывёт воздух, подумал — и сдался стоя, не сходя с места, со всей возможной учтивостью. Тай была оскорблена до глубины души: она готовила выход, а ей выдали поклон.

— Я репетировала, — жаловалась она, спускаясь. — У меня был замысел. Три ложных выпада и один настоящий. Красивый!

— Покажешь духу. Он сегодня последний день принимает.

— И покажу.

— Сол, — прочёл Брек. — Кестил.

Помост встретил её свежими досками — жёлтыми, смолистыми, ещё пахнущими лесом. Новые доски пружинили иначе, чем старые: честнее. Айра встала на своей стороне, скучная, как забор, и по дороге договорилась со Знаком.

Работаем, напарник. Уговор прежний: я — посредственность, ты — железка. Немного опозоримся и можно идти ужинать.

Кестил поднялся напротив так, как поднимаются по лестнице, которую строили под твой шаг. Невысокий, сухой, никакой. Он посмотрел на неё один раз, коротко, как сверяют пункт в списке с наличием, и стал ждать колокольчика. У прохода под галереей, в тени, стояла Лирна — старшая, с курса Серака, из тех двоих, кого Серак не слышит,