"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов
Тут же, у доски, Брек принимал у распорядителей жетоны и выслушивал жалобы, которым было заранее отказано. Айра выждала самую людную минуту и подошла. Так было надо. Такие вещи делаются при свидетелях — или не делаются вовсе.
— Господин Брек. — Громко, скучным казённым голосом, каким читают расписание. — Могу я закончить бой, или на меня уже оформили акт о порче учебного имущества?
Двор грохнул.
Смеялись скамьи. Смеялись распорядители с мотками флажков в обнимку. Смеялся кто-то на верхнем ярусе полуразобранной трибуны, рискуя съехать вниз вместе с доской. Слово «имущество» побежало по толпе, обрастая на ходу, и где-то уже деловито спрашивали, какой формой такое оформляют.
— Форма восемь, — Брек не изменился в лице. — В канцелярии.
Двор добило.
В пяти шагах, у края толпы, стоял куратор Дейрус. Он улыбался вместе со двором — тепло, от души, — а большой палец его тем временем медленно оглаживал перстень, повернув камень к ладони. От него, сквозь золу и щепу, тянуло ладаном. Он посмотрел на неё две долгие секунды — так смотрят на счёт, который не сходится, — улыбнулся ещё шире и пошёл дальше, унося своё внимание, как полную чашу, которую нельзя расплескать.
Ей было страшно. Глубоко, по-подвальному, страшнее вчерашнего: вчера всё случилось быстро, а сегодня у страха было время. Но испуганных здесь искали — а испуганные прячутся: не поднимают глаз, меняют походку, обходят людные места. Испуганных с галереи видно, как мышей на рассыпанной муке. Поэтому она стояла посреди двора, на самом свету, при всех — и шутила казённым голосом. Шутка не прячется. Шутку не подошьёшь.
Руки за спину. Пальцы в замок. Улыбаться.
Обедать Тай повела её твёрдой рукой — мимо всей очереди, к самому котлу, и очередь Клинка расступалась перед ними, как расступается вода перед человеком, которого посетил сам дух полуденной тьмы.
— Со мной, — коротко объясняла Тай тем, кто оборачивался. Никто не спорил. Спорить с Тай на второй день после боя было занятием для очень уверенных в себе людей.
Первая очередь оказалась не выдумкой: черпак шёл со дна, где гуще, и в миске у Айры лежало мясо — настоящее, волокнами, а не воспоминанием. Пар стоял над столом Клинка, как над баней. Тай ела за двоих и успевала следить, чтобы ели вокруг.
— Год так жить будем, — сообщила она с набитым ртом. — Привыкай.
— Я не привыкаю к хорошему. Дурная примета.
— А я привыкаю сразу. — Тай подвинула ей хлеб. — Что время терять? Зато потом будет что вспомнить.
Ним подсела без приглашения и без тени сомнения — Тень к Тени — и молча пододвинула свою миску поближе к Тай: основательность она уважала.
Вот и весь секрет здешней жизни, если разобраться: сиди с демонидкой, ешь со дна. Знали бы в нижнем городе, за что тут выдают мясо, — очередь стояла бы от ворот до рынка.
После обеда подвал Тени собрался на первое послепраздничное занятие, и Виерна разобрала Сквозняк, как разбирают проигранную партию: по ходам и без сожалений.
Юсту досталось: «Донёс по прямой. Похвально. Предсказуемо — непростительно». Ним: «Угощение не помеха. Помеха — вера в собственную хитрость на последних десяти шагах». Близнецам — кивок, один на двоих, что по деканской шкале тянуло на орден. Тевру: «Двадцать шагов — и к ящику. Засчитываю как знание своих пределов. Знание пределов — редкость. Обычно его путают с ленью». Тевр поблагодарил и, кажется, что-то записал.
— Адептка Сол.
Айра стояла со скукой на лице и совсем не со скукой внутри.
— Попались правильно, — сказала Виерна. Помолчала и добавила, уже отворачиваясь к столу: — Даже слишком.
«Даже слишком». Пойди пойми — похвала это или предупреждение. Хотя у Виерны это всегда было одно и то же слово.
После занятий она пошла через двор коротким путём — под трибунами, которые ещё не успели разобрать.
Пустые переходы её уже подводили. Этот подвёл так же.
Вчера здесь жил чёрный ход праздника: гул ног над головой, пыль в столбах света, целая рыночная площадь на верхних ярусах. Теперь наверху было тихо. Столбы света стояли пустые, пыль в них оседала медленно, как после ушедшего каравана, и пахло уже не праздником — остывшим деревом и верёвкой. У дальней стойки, между двумя пятнами света, стоял ректор.
Не ждал — стоял. Так же, как тогда, в галерее: хозяином вида. Только вида здесь не было. Была пыль, свет в щелях и она.
— Адептка Сол.
Голос был казённый, разгонный — первая строка приказа. За такой строкой всегда слышно заготовленную фразу, как телегу за поворотом: она уже едет, гружёная, её не остановить.
— По вчерашнему происшествию положено опросить участников, — начал он. — Явитесь...
Айра встала в трёх шагах — спина прямая, лицо самое пресное из всех, что у неё водились, — и приготовилась выслушать телегу целиком: опрос, подпись, форма какая-нибудь.
Телега доехала до середины и встала.
Он молчал. Секунду. Другую. Светлые, почти белые глаза смотрели на неё в упор, и в полутьме перехода они светились — едва-едва, на грани «показалось». А в глубине шла какая-то своя работа — тяжёлая, невидимая, как под водой. Потом он отложил заготовленное — это было видно физически, как откладывают инструмент, — и сказал то, что не готовил никогда и ни для кого:
— Вы знаете, что я видел.
— Да.
Конечно знаю. Вся академия видела! Все видели. Понимать бы ещё, что это было.
— И вы знаете, что я такое.
— Да.
Да уж поняла. Ректор. Бюрократ. Злыдень из бабкиных сказок под прикрытием — да неважно мне. Лучше скажи…
— …что я такое? — Рот открылся сам и договорил вслух то, что она собиралась оставить себе.
Стало очень тихо. Где-то наверху хлопнула отдираемая доска, простучали чьи-то шаги — мир снаружи продолжал разбирать праздник, и ему не было дела до двоих под ярусами.
— Вы знаете? — спросила она. Уже нарочно. Раз рот всё равно открылся.
— Да.
— Скажете?
— Нет.
Правая рука его, опущенная вдоль тела, дрожала. Мелко, скупо — как раз настолько, чтобы увидел только тот, кто умеет смотреть. А смотреть она умела. Так дрожит рука, которая всю ночь держала что-то тяжёлое и которой до сих пор не сказали, что можно отпустить.
Он поймал