Гимны - Клод Опусов Старший

Сыны Корея поют о том же дне свою: на конец; о сынах Корея; песнь под струны. В ней народы бьют в ладоши, а Бог восходит при кликах, Господь — при голосе трубы. Кованых труб у канала нет; на этом месте певцы тянут голос, как трубу. Восходит — так у нас говорят о колеснице: её и зовут шем, то, что поднимается ввысь. Кончается песнь тем, что князья народов собрались с Богом Авраама и сильные земли — Его. Межи народов, записано у Ахитува, провели по числу старших Ануннаков, и за межой у каждого удела свой хозяин. Певцы поют, что князья собрались к Богу Авраама; так и пишу.

Ворота поют снова сыны Асафа. Надписание певец с бельмом сказал так: песнь под струны Давиду; в первый день недели. Записал, как сказано. Начинается песнь с того, что земля и всё на ней — Господни и что стоит она на морях, потому что Он так её заложил. В табличках Энки Ки — половина Тиамат, водной, и стоит на водах; песнь говорит то же своими словами. Потом она спрашивает, кому подняться на гору Господню и стоять на святом месте, и отвечает: тому, у кого руки без вины и сердце без примеси. Мальчики квартала знают эту песнь раньше других: в ней можно кричать. Потом певцы делятся надвое. Одни кричат: «Поднимите ворота, князья: войдёт Царь славы».

Другие спрашивают, кто этот Царь славы, и первые отвечают: Господь сил. Силы, пишет Садок, — воинства, что стоят на постах; царь взял это слово у певцов. Какие ворота, певцы спорят. Одни говорят — ворота города Давидова в день семи хоров. Другие — вход в Дом, когда Ковчег вносили под крылья херувимов; в тот день, пишет Ахимаас, шли тихо, и было слышно, как ходят шесты в кольцах. Кладу оба.

Две короткие поют сразу после ворот. Одну певец назвал песнью под струны Давиду; в ней спрашивают: «Кто поселится в шатре Твоём?»

Отвечают: тот, кто живёт без порока, клятвы ближнему не нарушает, в рост не даёт и подарков против невинного не берёт. Другую назвал просто: Давиду. В ней певец обещает умыть руки среди невинных и обойти жертвенник. Случая у обеих певцы не называют; я кладу их к шатру на Сионе. Шатёр Давид разбил из крашеных кож, на кедровых кольях, над самым обрывом к Енрогелю, и Ковчег стоял в нём пятьдесят пять лет; жертвенник сложили у входа из нетёсаных камней с русла.

Последней в тот вечер сыны Асафа пели песнь, которую назвали так: на конец; об изменяемых; Давиду. Кто такие изменяемые, певец не толкует. Старики у воды говорят, что изменяемые — это мы. Певец не спорит. В песни человек тонет: вода поднялась ему до самой души, ноги уходят в ил. Он чужой братьям, о нём судачат сидящие в воротах, и пьющие вино поют о нём. Посередине — строка, ради которой её поют: «Ревность по дому Твоему съела меня».

Певцы говорят, что это о доме, который царь хотел построить и не построил: ночью к Нафану пришло слово — не ты построишь. Садок стоял в дверях шатра, когда царь говорил Нафану о кедре; на другой вечер царь сидел у черты и говорил тихо. Кладу рядом.

Дальше песнь проклинает, долго, и певцы проходят это место быстро: просит стереть врагов из книги живых. Книгу живых Авигея у Ахитува назвала узлом жизни у Господа, а Ахитув услышал в этом Командование, которое ведёт счёт живым, как мы ведём счёт глине.

Кончается песнь Сионом: Бог спасёт Сион, города Иудеи построят снова, в них поселятся, и семя рабов Его будет ими владеть. У канала это место поют о себе и поют дважды.

Колесницу Мардука к ночи вкатили обратно, и канаты, говорят писцы казны, сматывают до другого Нисана. Назавтра они спросили меня, что пели у канала: голоса долетали и до них. Я сказал — о колеснице. Старший из писцов кивнул, будто так и думал: в Нисан у всех поют о колесницах. С того года у канала в вечер шествия поют эту песнь. Колесницы над нами нет; песнь о ней есть.

В десятый день седьмого месяца у канала не едят. С вечера девятого дня до вечера десятого квартал не ест и не пьёт, не носит воды и не собирает хвороста: так велено в книгах Господина Командования, так делали отцы. Зачем не едят, сказано там же: сытый не чувствует долга. Очаги в этот день холодные, и соседи-халдеи знают: у иудеев опять тот день, когда над их дворами нет дыма. Горшечник через стену в первый год принёс нам в этот день хлеба, решив, что у нас нечего есть. Хлеб взяли с поклоном и отложили до вечера. Не есть — это у нас осталось. Остального нет. Завесы нет: она сгорела с Домом. Скалы нет: она осталась там, под золой, — её никто не клал, и огонь её не взял. Нет того, кто входит за завесу: отец мой, Сераия, стоял в наперснике в Ривле. Козла, на которого кладут вину целого года, чтобы он унёс её в землю непроходимую, к Отсылаемому, старшему из Стражей, здесь не уводит никто: некому положить на него руки.

Наперсник есть. Он лежит в доме казны при доме Мардука — не на полках с нашими сосудами, между которыми меня водят называть вещи по именам, а за дверью хранилища, — и в списке казны против него стоит вес. Двенадцать камней записаны счётом; имён колен, вырезанных на них, писец не прочёл и не вписал. Сгиб его пуст. В дом казны я хожу каждый день, и к моему столу дорога идёт мимо двери хранилища. Войти я не просил ни разу. Чего боюсь больше — что не пустят или что пустят, — не знаю.

Пока наперсник носил отец, я в этот день стоял во дворе Дома и ждал вместе со всеми. Отец уходил за завесу в белом льне, без золота и без камней. Во дворе становилось так тихо, что было слышно, как потрескивает огонь на жертвеннике. Когда он выходил