Гимны - Клод Опусов Старший

воды, услышав его, перестали полоскать, и певец переждал, пока улягутся вздохи. Песнь — о человеке, которого топчут весь день: следят за его пятой и ждут его души. «На Бога надеюсь — что сделает мне человек?» Слёзы певца, поётся там, положены перед Богом, душа избавлена от смерти, а ноги от скольжения, чтобы быть угодным Ему во свете живых.

Последнюю песнь этой таблички певец поёт о языке. Над ней: на конец; вразумление Давиду, когда пришёл Доик идумеянин и сказал Саулу: Давид пришёл в дом Авимелеха. У певцов Доик — идумеянин, в связке — Сириянин. Кладу оба. Доик сидел у ворот Номвы, задержанный перед Господом: у него при Шатре был срок. Он смотрел, как жрец даёт Давиду хлебы и меч, а потом, у царя под деревом на краю нивы, сказал, что видел. Ахитув пишет: Доик не солгал ни словом; он только не сказал, что жрец думал, будто служит царю. Рядом Ахитув оставил и другое, чего из связки не вынул: в Номве Давид солгал жрецу дважды — о царском деле и об отроках, которых не было, — и во вторую ложь вложил слово «верность». Солгал Давид, правду сказал Доик. Кладу, как лежит. Песнь спрашивает сильного, зачем он хвалится злом. «Язык твой — наточенная бритва». Тут певец снова замолчал, и струны говорили одни. Потом поётся, что Бог вырвет его из шатра, а корень — из земли живых, а сам певец — как маслина с плодами в доме Божием. Маслин у канала нет. У Дома они стояли на горе напротив, и листья у них снизу белые; маслину, говорит певец, сажают для внуков.

Что было в Номве после слов Доика, я не пишу: к мёртвым мне нельзя. На краю той осени у Ахитува три огня, а было четыре. Амария, его отец, повертел палку с чертами и сказал одно слово — Номва. Слово кладу сюда, как положил его Ахитув. Что за ним, не пишу.

Против себя положу рядом с Доиком своё. В доме казны, над списком взятого из Дома, писец дошёл до строки: золотой нагрудник старшего жреца, двенадцать камней, вес. Он спросил, как это зовётся у нас. Я сказал: наперсник. Он вписал моё слово своими клиньями, как услышал, против веса. Доик тоже сказал правду и не прибавил к ней ни слова. Что вышло из его правды, записано у Ахитува. Моя легла у них в список, по весу, среди чаш.

Певец допел о маслине и ушёл. Псы на улице к тому времени уже обошли квартал.

Летом, когда кирпич у канала к полудню не тронешь ладонью, певцы нашего квартала уходят петь под мост. Мост через канал у халдеев старый, на кирпичных сводах, и под крайним сводом, у самой воды, земля сухая, а кладка холодная даже в жару. Голос там ходит по своду и возвращается, будто поёт не один. По вечерам под мостом садится глуховатый старик из сынов Идифуна, который поёт громче, чем говорит, и с ним два его внука. Однажды он сказал, что песни пещеры надо петь здесь: в пещере такое же эхо. Я пришёл туда с воском и сел у входа под свод, где светлее. Против себя скажу: в первый раз меня привела туда прохлада, а не песни. Спрашивать старика приходится дважды, второй раз — в самое ухо; воск в такую жару плывёт под пальцем, и писать надо быстро, пока он набирает воздух.

Песен, где в надписании стоит пещера, он знает две и поёт их подряд, одну за другой, как одну ночь. Пещера у него одна. Я спросил, какая. Он ответил: та, где был Давид, — и удивился, что я спрашиваю. Больше о ней у певцов не помнит никто.

В связке пещер две. Годы, когда царь Саул гнал Давида, записал Ахитув, сын Амарии, по свежим словам: со слов Авиафара, который носил при Давиде ефод; со слов должника, ушедшего к Давиду от заимодавца; со слов отрока, носившего за царём копьё; со слов Авессы. Ночью я разложил его таблички на циновке, как раскладывают их на просушку, и развёл песни по ним. Развожу я, а не певцы. Где развёл неверно, вина моя.

Первую старик назвал, как называют имя: вразумление Давиду, когда он был в пещере; молитва. Поёт в ней человек, которому некуда смотреть. Направо глянет — никто его не узнаёт; бежать некуда; души его никто не ищет, будто его уже нет. Это Одоллам. Из Гефа, где Давида узнали в воротах, он пришёл туда один. Пещера, пишет Ахитув, глубокая и сухая, и огня из неё снаружи не видно. Сколько ночей Давид просидел там один, связка не говорит; песнь — о них. Потом к нему спустились братья и весь дом отца, а за ними, по двое, по трое, ночью, — те, кого прижала нужда, кто задолжал и не мог отдать, у кого на душе была горечь; набралось около четырёхсот. Один из них, тот самый должник, и рассказывал потом Ахитуву о Кеиле и о пещере у Енгадди. Кончается песнь тем, что праведные будут ждать его, пока Бог не воздаст ему. Праведные пришли к нему должниками, и он принял всех. Посередине стоит строка, которую старик поёт тише прочих: «Доля моя — в земле живых».

Последнюю просьбу этой песни — вывести душу из темницы — у канала долгие годы пели за Иехонию, царя Иуды, пока он сидел у царя Вавилона в доме темницы. Слова Давидовы, а темница — здешняя.

Вторую старик назвал длиннее: на конец; не губи; Давиду — надпись на столп, когда бежал он от Саула в пещеру. В ней тоже пещера, но человек в ней не один. Он спит среди львят и спит тревожно; вместо зубов у них копья и стрелы, а язык наточен, как меч. Это Енгадди. Там, у Козьих скал, над пастушьими загонами, Саул в полдень вошёл в пещеру один, по той нужде, по которой и царя оставляют одного, а за поворотом в темноте сидели Давид и его люди и шептали ему со всех сторон: вот он, делай с ним что хочешь. Самый горячий уже стоял на коленях с ножом. Давид отрезал край царской одежды и удержал своих одним словом и одной рукой. Слово было — помазанник: масло — знак Командования на человеке, и такой же лежал на самом Давиде. Лоскут, пишет Ахитув, он потом носил