Гимны - Клод Опусов Старший
Слово надписания, не губи, — не из пещеры. Его Давид сказал ночью, на холме Эхела, над спящим царём, когда Авесса положил ладонь на древко копья, воткнутого у изголовья, и шептал, что пригвоздит царя к земле одним ударом. Не губи его, ответил Давид. Так рассказывал Ахитуву сам Авесса и всякий раз начинал с того, как предлагал ударить. Пещера была днём, холм — ночью, и между ними прошли месяцы. Ахитув положил оба случая на одну глину нарочно: боялся, что через поколение у колодцев скажут, будто это один случай на два голоса, и один голос выбросят. Певцы положили обе пощады в одну песнь и не выбросили ни одной. Конец у неё — с холма. Давид и Авесса уходили из стана с царским копьём и сосудом воды, на гору напротив поднимались бегом, и рассвет застал их на вершине. Этой зарёй песнь и кончается: «Проснитесь, гусли и кифара: я встану с зарёй».
Кифару старик под мостом держит на коленях и на этой строке бьёт по струнам раньше голоса. Внуки говорят, что так у них в роду пели всегда.
Третью песнь с тем же словом в надписании он поёт без пещеры: на конец; не губи; Давиду — надпись на столп. Случая певцы не называют, и столпа с ней не видел никто. Поёт она о судьях и спрашивает сынов человеческих, правду ли они судят. Неправедные в ней — как змея, что сама закладывает себе уши, лишь бы не слышать заклинателя; они растают, как воск. Кончается она тем, что на земле всё-таки есть судья, и судья этот — Бог. Халдеи судьёй на земле зовут Шамаша и судят под его знаком. Певец поёт своё; кладу рядом. У канала её поют, когда кто-нибудь из квартала возвращается от халдейских судей ни с чем.
Две песни пустыни поёт старший внук, звонко, как поют молодые о земле, которой не видели. Первую он называет так: на конец; в хвалах; вразумление Давиду, когда пришли зифеи и сказали Саулу: не у нас ли прячется Давид? В связке зифеи поднимались к царю дважды. В первый раз они назвали ему Мессару, теснины, Новую и холм Эхела, что справа от Иессаимуна, и звали его сойти к ним: Давида они сами запрут ему в руки. Во второй раз пришли перед ночью у того же холма, и донос, пишет Ахитув, был прежний, будто его выучили. В песни на Давида поднимаются чужие, и сильные охотятся за его жизнью. Зифеи — из Иуды, свои. Чужими их делает песнь.
Вторую внук называет молитвой Давида. Молитв Давида у певцов несколько, называют их одинаково и различают по первой строке. Случая у этой нет. Поёт в ней человек, которого обступили со всех сторон: враги затаились, как лев перед ловлей, и глаза их смотрят в землю. В Маане, у скалы, царские люди растягивались по гребню, чтобы концы сошлись за горой, и должник слышал, как на том склоне под чужими ногами осыпается щебень. Ночью, поёт внук, его испытывали огнём. Огня в пустыне Давид не жёг: огонь там виден далеко. Из огней там стояли одни посты Командования на гребнях. Авиафар считал их от бессонницы и насчитал три; Авесса у Эхелы тоже насчитал три, ровных; на краях Ахитува тех осеней стоит то же: три. С гребней, где посты, по ночам спускался человек в сером плаще и говорил Авиафару о дорогах: какое ущелье пусто, где царские люди стали на ночь. Черты между огнями и дорогами Ахитув не проводит; не провожу и я. Просит эта песнь об одном: «Храни меня, как зрачок глаза».
Ещё она просит укрыть его в тени крыльев. Тень крыльев у нас — тень херувимов над Ковчегом. Ковчег в те годы стоял в Кариафиариме, у очага Аминадава, а Давид был в пустыне. Тех же крыльев певцы просят у канала.
Ещё одну старик назвал так: на конец; песнь под струны Давиду; смятения. Имя она получила от собственного конца: певец там в смятении решает, что отвергнут. Поют её о городе с запорами, и такой город в связке есть: Кеила. Давид спас её от иноплеменников, грабивших тока, вошёл в неё и спросил при ефоде, не окажется ли он заперт в её стенах. Ефод держал вопрос; ответ принёс ночью к калитке человек в сером плаще, и было это одно слово: запрётся. Кто запрётся — город, Давид или царь, — он не сказал. Под этим словом у Ахитува выщерблена строка: он задел табличку о медный угол короба, и от строки остались первые слова, мужи Кеилы, и скол. Певцы поют о том, как дивно помиловали его в городе за стенами. Что стояло в строке, не знаю. Ответы в те годы приходили к Давиду ночью и пешком; к нам теперь ночью не спускается никто.
Смятение же певцы помнят иначе — как спешку. В Маане Давид торопился уйти от царя, и кольцо почти сомкнулось, когда к Саулу прибежал вестник: иноплеменники напали на землю. Пастухи Маана зовут то место скалой Разделённой. Кладу оба: город, куда ответ пришёл ночью, и гору, у которой Давид спешил. Посередине песни стоит строка, которую у канала поют над всяким, кто ложится и не знает, встанет ли: «В руки Твои кладу дух мой».
Короче всех песнь, которую старик назвал: на конец; песнь под струны Давиду. В ней у врага язык наточен по-змеиному и под губами яд, а у тропы натянуты сети. Случая певцы не называют. Старик поёт её быстро, будто торопится к одной строке: «Ты укрыл мою голову в день боя».
О каком бое, не сказано. Из боёв Давида в годы гонения в связке первым записан бой у токов под Кеилой: короткий, по словам должника, и для иноплеменников тяжёлый. Кладу рядом, не связывая.
Последней младший внук поёт ещё одну молитву Давида — так её и назвал. Случая и у неё нет. Просящий зовёт себя сыном рабыни; он нищ, сборище сильных искало его души, а душу его вывели со дна Нижнего мира. Дно Нижнего мира в табличках из Ура — у Нергала, в земле, откуда не возвращаются; песнь говорит, что вернули. Ещё в ней поют, что среди богов нет подобного Ему. Богами люди зовут Ануннаков. Кладу, как поют.
Под мостом к тому времени темнеет раньше, чем на