Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров
Я снова просунул руки подмышки Панкратова, сцепил кисти на его груди и рванул на себя. Плечи Матвея поднялись, задница заскользила по земле, вытянутые ноги потащились следом. Сапоги цеплялись за корни, каблуки вспарывали мягкий мох, а голова моталась на моём предплечье, несмотря на все попытки удержать её ровно. Я пятился, согнувшись, почти на корточках, и каждый шаг давался с таким трудом, словно на Панкратове висели мешки с песком.
Первые два — три метра я ещё чувствовал руки. На четвертом — пятом предплечья начало сводить. Потом ладони полностью онемели, но я продолжал упрямо тащить Матвея в заросли, подальше от засвеченной позиции. Из — под бинта продолжала течь кровь. Она стекала по шее, уходила за ворот гимнастёрки, окрашивала ткань на груди и попадала мне на пальцы. Я приостановился, и попытался поправить повязку одной рукой, но из — за этого хват ослаб, тело Панкратова выскользнуло и снова распласталось на земле.
— Прости, братишка, — выдохнул я, снова подхватывая товарища. — Потерпи ещё немного.
Снова раздалась длинная очередь пулемёта Седых. Михаил успел отойти подальше в лес и снова открыл огонь. Ему ответили немецкие пулемёты. Перепало и мне — пули прошли высоко, срезали ветви над моей головой, и на лицо Панкратова посыпалась хвоя.
Оставаться на открытом месте было нельзя и я, упрямо стиснув зубы, потащил раненого дальше. Немцы поняли, что наша оборона разваливается, и усиливали нажим. Между деревьями мелькали серые фигуры, но я видел их лишь краем глаза. Всё внимание было приковано к обмякшему телу, к промокшему бинту и к ближайшим зарослям молодых елей, за которыми можно было хотя бы ненадолго скрыться от прямого огня.
Я сделал ещё несколько шагов, сапог провалился в ямку и я едва не упал. Панкратов снова выскользнул, его нога зацепилась за какой — то корень. Пришлось опустить его на землю, повернуться, высвободить ногу и опять поднимать. Руки дрожали от напряжения, дыхание стало прерывистым, во рту появился металлический привкус. До зарослей оставалось совсем близко, не больше трёх метров, но они казались беcконечными.
За спиной раздался голос Зимина:
— Получите, гады!
Автомат сержанта затрещал вновь. Немцы ответили плотным винтовочным огнём. Пули стучали по стволам, резали листья папоротника и вонзались в землю. Я пригнул голову, вцепился в Панкратова и последним усилием втянул его в густые заросли. Здесь молодые ели росли так плотно, что их нижние ветви переплетались, образуя зелёную стену. Я оттащил Матвея ещё на пару шагов, опустил на землю и сам рухнул рядом, пытаясь отдышаться.
Десять метров.
Всего десять метров, а руки висели плетьми, будто я таскал его не по лесу, а поднимал по лестнице на крышу пятиэтажного дома.
Я нагнулся и осмотрел повязку. Кровь шла сильнее. Бинт съехал вниз, открыв верхний край раны. Пришлось доставать второй медпакет и наматывать новый слой.
Справа зашуршали ветви. Я вскинул автомат, но сразу узнал Гаврилюка. Он выскочил из — за сосны, пригнулся, дал короткую очередь и скользнул в заросли рядом со мной. На лице следопыта блестел пот, повязка на голове потемнела по краям, однако взгляд оставался ясным и цепким.
— Живой? — прохрипел Гаврилюк, опускаясь возле Панкратова.
— Пока дышит, — отозвался я, хотя сам уже не был уверен. — Помоги поднять. Один я его дальше не утащу. А здесь оставаться нельзя
Григорий посмотрел на Матвея, на пропитанный кровью бинт и тяжело втянул воздух.
— Здоровый, зараза. Я его за ноги возьму, ты держи плечи.
Гаврилюк перехватил Панкратова под коленями и приготовился поднять. Я просунул руки под мышки Матвея, уложил его затылок на свое предплечье.
— На счёт три. Раз… два… три!
Мы рванули одновременно. Тело Панкратова провисло между нами, тяжёлое, бесформенное, словно огромный мешок, набитый мокрым песком. Его голова качнулась, повязка съехала ниже, и кровь сразу хлынула из — под ткани, потекла по моей кисти и запястью.
— Кровь пошла сильнее! — тревожно выкрикнул Гаврилюк.
— Вижу, не слепой! — огрызнулся я. — Не останавливайся! Иначе нас всех здесь положат! Тащи!
Я двигался спиной вперёд, прижимая Панкратова к груди. Видел только его макушку, мокрый бинт и верхушки сосен над головой. Мир сузился до этих нескольких деталей, до тяжести в руках и до хриплого дыхания Гаврилюка.
— Бери левее, — предупредил Гриша, переступая через выступавшее из земли корневище. — Там проход шире.
Мы развернули Панкратова боком, протиснулись между двумя соснами и едва не уронили. Его сапог зацепился за куст, Гаврилюк дёрнулся, потерял равновесие и опустился на колено. Я удержал плечи Матвея, но голова снова качнулась, и на бинте выступило новое алое пятно.
Вокруг продолжался бой. Слева, далеко в стороне, грохотал «МГ» Седых. Очереди были длиннее прежних и шли с паузами, словно Михаил стрелял, отходил, снова ставил пулемёт и продолжал прикрывать товарищей. Автомат Зимина слышался ближе к дороге. Немецкие выстрелы перемещались вслед за ними, постепенно входя глубже в лес.
— Стой! — выдохнул Гаврилюк через двадцать метров. — Руки свело. Давай передохнём.
— Да мы тут быстрее передОхнем, чем отдохнём! — прошипел я, но все — таки решил остановиться — у меня тоже сводило руки — Панкратов весил чуть ли не полтора центнера, тащить его обмякшее тело было мучительно трудно.
Мы осторожно опустили Панкратова на мох. Я сразу прижал повязку, пытаясь остановить кровь. Она пробивалась между пальцами, тёплая, густая, ярко — алая. Я достал третий медпакет, последний, и намотал бинт поверх старых слоев.
— Надо идти дальше, — сказал я. — Они нас зажмут.
— Дай секунду, Володь, — тяжело произнёс Гаврилюк, растирая пальцы.
— Секунды у нас нет, Гриша.
Я наклонился ближе к Матвею, уловил слабое дыхание и снова подхватил его подмышки.
— Берём.
Мы подняли товарища. Теперь вес казался совершенно неподъёмным. Руки не слушались, пальцы скользили по влажной от крови ткани. Алые капли стекали на мох и папоротник, оставляя за нами заметный след. Но мы продолжали идти, все дальше углубляясь в лес. Я пятился, не видя, куда ставлю ноги. Несколько раз сапог попадал в рыхлую землю, колено подгибалось, и тело Матвея дёргалось в моих руках. К счастью, дальше ельник стал чуть пореже, и можно