"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Зачем?

— Затем, — сказал Штоф, записывая, — что через год я это повторю, и через два. И у меня будет свой столбец.

— И что он покажет?

— Не знаю, — сказал лекарь. — В том и смысл.

Он сложил ленту.

— Андрей Ильич. Я вам скажу, и, пожалуйста, не отвечайте сразу. Вы полтора года не болели. Ссадина у вас затянулась за ночь. Вы пили из заражённого колодца и пробыли под льдом минуту. Я это записываю, и записей у меня накопилось на четыре страницы.

— И что вы думаете?

— Я думаю, что мне не с чем сравнивать, — сказал Штоф. — Я лекарь одного города, и в этом городе вы один такой. Может быть, у вас там все такие. Может быть, это от переноса. А может быть, вы просто здоровый человек тридцати шести лет, и я себе накрутил.

Он взял шапку.

— Но я вам вот что скажу напоследок. Завтра они будут проверять, отзывается ли тело на той стороне. И вы поедете туда, надеясь, что отзовётся.

— Разумеется.

— А я, — сказал Штоф от двери, — впервые за двадцать шесть лет не знаю, чего мне желать.

Проба заняла всю ночь и оказалась ничем.

Ремизова привели в круглую комнату в подклете, где не было ни окон, ни мебели, кроме одного стула. На полу мелом был выложен рисунок, которого он не понял и не пытался.

Трое чародеев первой ступени приехали из губернии. Двое были немолодые и деловитые, третий — совсем старик, которого под руки свели по лестнице и усадили.

Забела стоял у стены.

— Что от меня требуется? — спросил Ремизов.

— Сидеть, — сказал старший чародей. — Не двигаться и не разговаривать. Если станет дурно — скажите.

— Долго?

— До света.

Он просидел на стуле шесть часов сорок минут.

Ничего не происходило. Чародеи работали молча, вполголоса, изредка переставляя что-то на полу и сверяясь с листами. Дважды они останавливались, спорили и начинали заново.

Ремизову не было ни дурно, ни хорошо. Ему было холодно, и болела спина, и он думал сначала о вырезанных листах, потом о Фомиче, потом о том, что Дуняша третью неделю читает по складам «Стрежневский листок» и что надо купить ей букварь.

В четвёртом часу старший чародей выпрямился и сказал:

— Нет отклика.

— Что это значит? — спросил Ремизов.

— Это значит, что расчёт не сошёлся.

— Якорь есть?

Чародей посмотрел на него — не зло, а с той усталой неохотой, с какой мастеровой объясняет барину, отчего не встала стропила.

— Ваше высокородие, я не знаю, есть якорь или нет. Я знаю, что отклика не получено. Причин тому может быть двадцать.

— Назовите три.

— Помехи расстояния. Ошибка в исходном расчёте, а он черновой и трёхсотлетний. Недостаток силы: нас трое, а по расчёту на самый обряд надобно девять. — Он стал сворачивать листы. — Проба — это проба. Она даёт ответ «да». Она не даёт ответа «нет».

— То есть?

— То есть если бы отклик был, вы бы знали наверное, — сказал чародей. — А раз его нет, вы не знаете ничего.

Он вышел на Соборную в шестом часу утра.

Было ещё темно, шёл мелкий сухой снег, и гильдейские фонари горели ровным холодным светом, который не мигал и не коптил.

Забела вышел следом и постоял рядом.

— Мне жаль, — сказал магистр.

— Вы слышали, что он сказал. Это ничего не значит.

— Это ничего не значит, — согласился Забела. — И через две недели в зале это будет означать всё.

Ремизов посмотрел на него.

— Объясните.

— Трое старших скажут: пробу провели, отклика нет, вопрос закрыт, — сказал Забела. — И будут неправы по существу и правы по бумаге. Потому что бумага теперь такая: «отклика не получено».

— А вы?

— А я один, — сказал магистр. — Нас было двое, и второго похоронили в январе.

Он поднял воротник.

— Андрей Ильич, я вам скажу прямо, потому что вы не любите иначе. Полгода назад ваше возвращение было вопросом расчёта. Теперь это вопрос того, кто в феврале сильнее в одном тёмном зале на Соборной. Это скверно, но это так.

Он пошёл к карете и обернулся.

— И вот что ещё. Найдите того, кто убил Лавра Демьяновича. Не ради Гильдии. Ради себя.

— Отчего ради себя?

— Оттого, — сказал Забела, — что покуда его не нашли, всякий в этом зале при слове «Ремизов» вспоминает, что у вас нет алиби.

Карета уехала.

Ремизов пошёл пешком — от Соборной вниз, к Приказной, потому что до управы было двадцать минут ходу, а спать он всё равно не мог.

Снег шёл ровно. Город просыпался: где-то отворяли ставни, звенела бадья у колонки, проехал первый ломовик.

Он шёл и разбирал по порядку.

Отклика нет. Это не значит, что якоря нет: проба даёт «да» и не даёт «нет». Магистр, который добился пробы, мёртв. Второй магистр один против троих. Дело у Пыжова, и Пыжов честен и бесполезен. Опись не сходится на шестьсот записей. Связка о переносах пропала в ту же ночь. Покупатель на Пятницком спугнут им самим.

Он остановился на углу Кузнечной и постоял.

Полтора года он всякий раз выкарабкивался одинаково: находил бумагу, которую никто не считал важной, и считал её. Смету в подвале. Наряды в архиве. Подённые в артельной книге. Ведомость призреваемых.

Теперь бумагу вырезали ножом по корешку.

— Хорошо, — сказал он вслух.

Он сказал это себе и пошёл дальше, и на ходу додумал.

Если из книги вырезали строку, то строка была не одна. Всякая бумага в казённом деле пишется в двух местах: там, где её ведут, и там, где её принимают.

Опись поступлений ведут в архиве.

А поступает-то откуда?

— Откуда в архив поступают связки? — спросил Ремизов.

Онисим прочёл по губам, подумал и написал на дощечке: «Из канцелярии».

«Из какой?»

«Магистерской. Все бумаги идут через неё».

«Кто передаёт?»

«Письмоводитель».

Ремизов написал: «Он приносит сам?»

«Сам. С реестром».

Ремизов остановил грифель.

«С каким реестром?»

Онисим встал, порылся в углу каморки и достал тетрадь — тонкую, в бумажной обложке, засаленную по краям.

«Передаточный,