Михаил Королюк - Квинт Лициний 2

Пельше молча достал из папки копии протоколов заседаний Политбюро и передал их Генеральному.

Брежнев нацепил на нос очки и быстро прочитал подчеркнутое:

– Да, было дело. Я, помнится, тогда еще удивился, где Андропов и где инфляция… Да, и про Польшу помню, хотя это и по его линии тоже.

Он отложил листы и крепко задумался. Два старика в креслах напротив неторопливо смаковали чай из тонких фарфоровых чашек и ждали решения.

Брежнев с трудом выбрался из кресла и неторопливо прошел к двери кабинета. Высунулся наружу:

– Алексей? Ты сегодня? Дай-ка сигарету.

Закурил, стоя у дальнего окна и глядя вбок, куда-то в темное уже небо, поверх Исторического музея. Короткая сигарета ушла в несколько затяжек – табак был хорошо подсушен.

– Ладно, – решительно кивнул он сам себе, энергично выпуская через нос последнюю затяжку, – ладно.

Надежно утрамбовав окурок в пепельницу, Первый неторопливым шагом вернулся к кофейному столику и сел.

– Значит так, старики-разбойники, – в голосе Брежнева послышался веселый азарт, – раз товарищ Андропов так себя правильно ведет, то пусть и дальше сам реализует поступающую от «четырнадцатого» информацию. Все равно кто-то должен это делать – ему и карты в руки с его возможностями и режимом секретности. Поэтому для вас все по-старому: наблюдаете, готовитесь перехватить объект, если возникнет такая возможность и необходимость. Не пережмите – есть в секретариате у Юры ваш человек, и ладно. А я тогда верну эти вопросы на повторное рассмотрение на Политбюро в свете… В свете… Ну, Михал Андреич выпишется и придумаем.

Он помолчал, раздумывая.

– И вот что, – добавил, – ты, Ян, поаккуратнее там… Непростой объект. Нездешний.

Суббота, 31 декабря 1977

Ленинград, ул. Москвиной

Неожиданный сильный толчок между лопаток выбил из меня воздух, и я птичкой полетел в высокий сугроб у обочины. Сумел извернуться и шлепнулся на спину, поэтому мельком увидел падающую на меня фигуру. Затем меня вдавило в рыхлый снег. Я инстинктивно зажмурился, втянул воздух через нос… За густым запахом шампанского прятались обертона мандарин и шпрот. Осторожно приоткрыл веки.

– Ну что, больной, – поблескивая в полумраке глазами, она уселась на мне громадной расшалившейся кошкой. Белокурые локоны, выбившиеся из-под съехавшей далеко набок вязанной шапочки, пощекотали мне щеку. – Проведем осмотр?

«Пьяна до изумления» – догадался я, а вслух ответил:

– Тут столько народу, а я такой стеснительный… Ну, ты помнишь.

Она звонко засмеялась, а потом на удивление мелодично напела:

– Не забывается такое никогда, – после чего локти ее подломились, и голова ткнулась мне в грудь. Чуть подумав, она прилегла на меня сверху и заболтала в воздухе сапожками.

Я покосился вниз. Левый каблучок был еще так себе, а вот правый стерт до самой съехавшей набок пятки.

Вздохнул и расслабился. Ничего так, в принципе – удобно. Весит она не много, пахнет приятно, кости ниоткуда не выпирают. Над головой сквозь заснеженные ветви тополей виднелся подсвеченный желтоватыми уличными фонарями собор, за ним распахнулось звездное небо.

Тут мне кое-что припомнилось, и я хихикнул.

– Что, – она зашевелилась, устраиваясь на мне поудобнее, – стебешься над взрослой теткой?

Я негромко засмеялся:

– Где это здесь «взрослая тетка»? Ты, что ли? – нащупал ее ухо и начал легонько почесывать за ним. Она довольно уркнула и прижалась покрепче. – Не. Вспомнилось, что весной именно на этом самом месте мне мечталось упасть в сугроб с девчонкой.

– Так новый год же! – она пару раз с энтузиазмом пристукнула по моему плечу кулаком. – Исполнение желаний!

– Знаешь, – саркастически улыбнулся я, – вот никак не предполагал тогда, что это будешь ты, и это будет так.

– Как так?

– Ну… – я поболтал в воздухе свободной рукой и опустил ей на талию, – как-то предполагал, что это я буду заталкивать девчонку в сугроб, а не она меня.

Она приподнялась на локтях и с непонятным интересом молча посмотрела на меня. Ее глаза были совсем рядом, и в них было мало веселья.

– Что? – спросил я, встревожившись.

– Да так, странно очень, – она опять пристроила голову мне на грудь и шумно вздохнула. – Диссоши… Диссоси… Тьфу ты! Дис-соци-ация. Во! Ну, вот скажи, зачем такие сложные для девушек слова навыдумывали, а? Диссоциация зрительной и слуховой информации у меня с тобой. Вижу одно, а слышу другое. Вижу мальчишку, а вот слушаю – и правда, будто для тебя «девчонка». У?

– У, – согласился я и хмыкнул, – да забей! Женщинам положено верить своим ушам, нет?

Вдали послышался разноголосый смех. Из-за угла вывернула и начала удаляться какая-то подвыпившая компания. Софья подняла голову, прислушиваясь.

– Мои, – признала с едва заметным недовольством. Подумала и добавила, – мне лучше уйти.

И она попыталась встать, но я сцепил руки на ее пояснице.

– Эй! – воскликнула она с радостным азартом, – пристаешь?! Во детишки пошли!

Я притянул ее и поцеловал в податливые губы. Отпустил:

– С новым годом, Софи, с новым счастьем!

Она поднялась, чуть пошатываясь. На какой-то миг показалось, что на лице ее мелькнула нерешительность, но она мотнула головой, словно приходя в себя, и бросила мне вниз улыбку:

– И тебе хороших отметок, школьничек! – и устремилась за своими.

Я приподнялся на локте, глядя вслед.

«Вроде, только девушки», – подумал с удивившим меня облегчением.

Встал, отряхнулся, посмотрел на свежие следы на снегу. Осененный идеей, выдернул из шарфа нить и замерил, завязав по узелку на концах, длину отпечатка. Тридцать шестой или тридцать седьмой?

«Потом определю», – решил, засовывая мерную нить во внутренний карман, и с легкой опаской покосился на виднеющийся вдали балкончик. Окно за ним было темным, и я выдохнул с облегчением.

С крыши напротив со свистом ушла в небо зеленая сигнальная ракета, и несколько голосов радостно заорали «с новым годом!».

Я посмотрел на часы: без четверти двенадцать.

Странный мне выдался год. Удивительный. Сказочный. Исполнивший заветное желание. Давший шанс.

Запрокинул голову к звездному ковшу и прошептал обещание:

– Ты мне нравишься, мир! Я спасу тебя!

Суббота, 07 января 1978, день

Голицыно, Московская область

Невысокое солнце красило стволы сосен в медовый цвет. По ноздреватому насту ползли на восток голубые тени деревьев. Над миром властвовала тишина, глубокая и всеобъемлющая, и выморозившаяся из студеного воздуха пороша хрустела под ногами, казалось, на всю округу. Генерал дошел до изгиба утоптанной тропы и постоял, вглядываясь в начинающийся закат, а потом с неохотой повернул назад.