Михаил Королюк - Квинт Лициний 2

Мы зашли в безлюдную комнату. Кузя закрыла дверь, и стало тихо. Обернулась:

– Ну, налюбовался, пока шел?

– Ох, и язва ты, Кузя, настоящая язва. Бедный твой будущий муж, – с сочувствием к этому несчастному человеку закатил я глаза к потолку.

– Да что б ты понимал! Мой муж будет счастливым человеком, – вдруг вырвалось из нее, и слова эти прозвучали так неожиданно искренне, что у меня брови полезли на лоб.

– Ммм… – промычал я, пристально разглядывая ее, – в целом я догадываюсь, о чем ты…

– Дурачок, – она улыбнулась и соблазнительно отвела плечико назад, но в глазах ее блеснуло холодное презрение, – не тем думаешь.

– Да нет, – примиряюще выставил я ладони, – я думал не о том, о чем подумала ты, что подумал я.

Кузя посмотрела на меня с большим сомнением, но я был спокоен, словно гладь горного озера. В глазах ее мелькнул было какой-то новый интерес, но тут же сменился опаской, а потом вернулась пробующая свои зубки молоденькая стерва.

– Так ты работать собираешься, Соколов?! – вызверилась она на меня.

Я промолчал. Поставил коробку на стол и снял расстеленную сверху пыльную пожелтевшую газету. Под ней россыпью лежали елочные игрушки, настоящие, из хрупкого стекла, которые надо брать бережно и вешать осторожно. Тут же были бусы из разноцветных стеклянные трубочек и шариков и самодельная гирлянда из лампочек, окрашенных цветными лаками. Были даже старые игрушки из прессованного картона.

– Подавай игрушки, – спокойным голосом сказала Кузя.

«Надо же, моментально вошла в берега. Воистину, молчание – золото».

– Вешать буду я, ты все испортишь, – сварливым тоном ненаскандалившейся вволю супруги опровергла она мои измышления.

– Как будет угодно прекрасной госпоже, – фыркнул я благодушно и вытащил из картонной коробки матрешку на прищепке, с платочком из тонкого поролона, – держи. Только подожди, я сначала гирлянду повешу.

Сделал свое дело и отошел, освобождая место у елки. Кузя молча пристроила игрушку поближе к стволу.

– Забавно, – повертел я в руках две следующие, тоже на прищепках, – смотри: восточный принц и восточная красавица. На, пристраивай.

Заглянул в коробку, выбирая следующее украшение. Взять трехцветный светофор или избушку с белым напылением на крыше? Или шар-фонарик с круглой впадиной?

– Эй, – удивился, повернувшись, – вместе их вешай.

Кузя отрицательно помотала головой.

– Это же пара подобралась! – настаивал я.

Она упрямо присобачила принца на противоположной от красавицы ветке.

– Вот, – отошла и посмотрела на дело рук своих. – Теперь можно гадать, встретится ей принц или нет. И, если встретится, то где. Как посмотрит, что скажет… Как за ней побежит…

– Ну, могла бы на новый год и подсобить людям, – пробурчал я и протянул ее следующую игрушку.

– Нет, нет, нет… Пусть сами, по-настоящему, как в жизни. А в жизни, знаешь ли, принцев рядом не бывает.

– Проверяла? – насмешливо уточнил я.

– Да, прячутся, мерзавцы. Маскируются, – и она искоса мазнула по мне взглядом.

– А чего тебя все на принцев тянет? – уточнил я, роясь в ящике.

– Это разве ненормально? – искренне удивилась она.

– Среди пролетариев, говорят, очень приличные мужчины встречаются.

Она громко, от души, засмеялась.

– Юморист ты, Дюша, – сказала, отвеселившись.

– А что? – не отступался я, – на заводе высококлассный рабочий не хуже профессора получает.

– Не в деньгах счастье, – поразила она меня, а потом взглянула снисходительно, – ты как ребенок. Где-то уже совсем как взрослый, даже удивляешь, а где-то… А, давай следующую.

– Нет, объясняй, – я вложил ей в ладонь золотистые колокольчики.

Она потрясла ими, звук был тусклый.

– Деньги, конечно, должны быть, – пояснила она деловито, – но этого недостаточно. Их еще надо иметь возможность потратить. Да и не все деньгами можно купить.

– Понятно, – протянул я разочарованно. Стеклянные трубочки бус тонко звенели у меня в руках. – материалистка. Держи.

Странно, но она не обиделась, не взвилась, не закричала, лишь пожала плечиками. Дальше мы работали молча, думая каждый о своем, и скоро в ящике показалось дно.

– Хватит, – сказала она, заглянув в него, – остальное будет лишним. Вот, еще вот эти три повешу, и все. А ты за вату берись.

И я стал послушно раскидывать на ветки лоскутки. Очень медитативное занятие.

– А, знаешь, мы до школы в гарнизоне жили, – неожиданно вполголоса сказала Кузя, мечтательно уставившись на елку, – я каждый новый год верила папе, что ракеты после курантов пускают в мою честь. Махала в окно рукой и чувствовала себя принцессой. Папка у меня молодец был.

Я стоял, механически отщипывая кусочки ваты, и бездумно бросал их на хвою. Зла не хватало на прилипшую к моему лицу нейтральную полуулыбку – сначала я не сообразил ее стереть, а теперь было очевидно поздно.

Кузя опустила глаза, а потом присела на корточки и полезла пристраивать перламутрового крота к основанию нижней ветки.

– Знаешь, – так же негромко сказал я, глядя на нее сквозь ель, – чем хорош именно советский новый год?

– Ну, – остановилась она, – чем же?

– Всеобщим ощущением того, что всё лучшее ещё впереди, – сформулировал я.

Игрушка встала на место. Теперь крот, казалось, тревожно озирался, припрятавшись за ствол.

Кузя посмотрела на меня из-под елки взглядом подраненной газели и ответила в тон:

– Значит, я вот уже второй раз буду встречать не советский новый год, – вылезла, поправила слишком свесившиеся бусы и севшим голосом подвела итог, – такой вот праздник и такая вот сказка.

Я дернулся, ведомый противоречивыми порывами. Нет, умом-то я понимал, что собираюсь сделать глупость, но успокоил себя, мысленно шепнув: «Решай сердцем».

Кузя принялась отряхиваться, старательно не глядя на меня.

– Встань сюда, – приказал я ворчливо, указывая на свободный участок пола под люстрой.

– Ты чего? – она взглянула на меня почти испуганно.

Я молча достал из кармана скрученный портняжный метр и, взяв за кончик, напоказ распустил. Пошел, обходя девушку по кругу, придирчиво рассматривая с ног до головы. Да, на нее почти все отлично сядет, но надо выбрать что-то одно, ударное. В голове замелькали варианты один соблазнительнее другого. На такую фигурку шить, право – сплошное удовольствие.

Кузя поворачивала голову, провожая меня взглядом, и недоверие в нем сменялось разгорающейся надеждой. Когда я зашел за спину, она опустила лицо вниз и неожиданно громко шмыгнула носом, но тут же прерывисто втянула воздух и вскинула лицо вверх. Я вышел с другого бока: ее глаза блестели сильней обычного, но она смотрела на меня с вызовом, словно боясь насмешки над секундной слабостью.