Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— коротко, почти незаметно в темноте, — и покачала головой, безмолвно приказывая мне не выдавать ни её, ни себя, оставить эту минуту нетронутой чужим вмешательством. В глазах её, впрочем, при этом не было ни тревоги, ни неодобрения — только что-то мягкое, почти печальное, будто она уже знала то, чего пока не знали ни я, ни Корделия, ни сам юный влюблённый артиллерист: что подобные обещания, данные накануне войны, редко доживают до мирного времени в том же виде, в каком были произнесены.

Тётя Мэй с того дня надолго, на пару месяцев, перестала разговаривать — не демонстративно и не в знак протеста, а будто слова стали ей физически в тягость. Она здоровалась, сухо отвечала на прямой вопрос двумя-тремя фразами, и всё. А если при ней кто-то заводил разговор о войне — о победах, о янки, о том, как их проучат к Рождеству, — она не спорила и не хмурилась. Просто поднимала глаза от вышивки и молча смотрела. Без злобы, не укоризненно — куда хуже: с ровным, вежливым, ничего не выражающим вниманием, и говорившему через несколько секунд отчего-то резко вспоминалось неотложное дело — то ли в конторе, то ли в другом городе, или вовсе в другом штате.

Я собрал их не в кабинете, а в скверике при заводоуправлении — который я велел разбить год назад, как только получил сам завод. Тогда все посчитали это блажью богатого чудака: зачем оружейному заводу газон, беседка и дорожки, посыпанные толчёным ракушечником? Управляющие других предприятий за глаза называли это «садом Лафайетта» — не без насмешки. А для меня это было единственным островком чего-то узнаваемого, привет из времени, в котором у каждого завода был хотя бы клочок зелени для рабочих, чтобы не сойти с ума среди станков и гари. Беседку поставили белую, лёгкую, с резными столбиками — на вкус местных мастеров-краснодеревщиков, которые явно не понимали, зачем джентльмену беседка без дома при ней, но исполнили в лучшем виде. Рядом, по моему настоянию, выкопали погреб-ледник — держать напитки холодными даже в пекле летней Джорджии.

Именно там я и усадил их троих тем вечером — Шульц был взъерошен, чернильные пятна на пальцах были уже его визитной карточкой; Рэнсом сидел прямо, как аршин проглотил, даже на садовой скамье; а Хейл, как обычно, крутил в руках шляпу, будто она была виновата во всей этой суете. На столике между нами стоял графин с чем-то холодным из ледника, и трое моих управляющих курили, обмениваясь короткими, ничего не значащими фразами — все понимали, что разговор предстоит не о делах насущных.

Я прекрасно знал, о чём молчат за моей спиной последние недели. Май заканчивался, а я всё ещё был в Саванне — в то время как половина знакомых молодых людей уже отбыла в Виргинию ещё в апреле, сразу после Самтера. На меня косились — вежливо, по-южному, без прямых слов, но косились: мол, отчего же герой манёвров, гроза бретёров, гордость Гартриджа, всё ещё разъезжает по заводам да конторам, пока другие уже нюхают порох под Манассасом? Никто не смел спросить в лицо — репутация не позволяла, — но я видел эти взгляды в церкви, на приёмах, даже в глазах некоторых собственных слуг. Мне же нужно было закончить ровно то, ради чего я и сидел сейчас в этом скверике: оставить дела в надёжных руках, а не бросить их на произвол судьбы ради красивого жеста.

— Господа, — начал я без предисловий, потому что предисловия — роскошь, которую война больше не позволяет. — Я ухожу воевать. Ротой я давно командую формально, пора командовать ей и по-настоящему. Знаю, что заставил вас всех ждать дольше, чем следовало бы для приличия — но я не мог уйти, не расставив всё по местам.

Я повернулся к Шульцу.

— Аптека, как и договаривались, — ваша, доктор Шульц. Пятьдесят процентов, теперь вполне официально, бумаги вам привезут на днях. Долю в клинике я оставлю себе небольшую, одну четверть, она всё же выросла из вашего кабинета, ей и быть вашей. Что по контракту на сыворотку… семья решила, что ваша доля будет равна одной пятой от прибыли, это не только моё решение, вы должны понимать. Я сам там... не полностью распоряжаюсь.

Шульц вскинул брови, и открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Герр Лафайетт, это... даже это неоправданная щедрость. Контракт с медицинским департаментом — это же не моя заслуга, это ваши связи, ваши переговоры...

— А сыворотка — ваша. Без неё мне не о чем было бы разговаривать с департаментом. — Я пожал плечами, отгоняя дым от лица. — Я не собираюсь спорить с вами о процентах в последний вечер перед отъездом, доктор Шульц. Считайте это делом решённым.

Он покачал головой, но спорить дальше не стал — только тихо пробормотал что-то по-немецки, чего я не разобрал.

Я повернулся к Рэнсому.

— Чарльз, вы один из лучших управленцев, каких я встречал в своей жизни, и я не бросаю таких слов на ветер. Пороховое производство остаётся на вас полностью, пока меня нет. Доведите пироксилиновый порох до ума, отработайте рецептуру и хранение — это сейчас важнее любой винтовки, которую я увёз с собой на фронт. За это — пять процентов от прибыли предприятия, отныне и на будущее, безо всяких условий и пересмотров. Вы пока даже не представляете, какие это деньги — сами всё увидите через год-другой. Когда рецептура будет готова — пишите мне на фронт, я найду способ вырваться и лично представлю это губернатору. За такой порох они заплатят столько, сколько вы попросите.

Рэнсом медленно поднялся, будто хотел что-то сказать по всей форме, но у него, кажется, перехватило горло. Пять процентов от того, во что превратился завод за последний год, — это было не жалованье. Это было состояние.

— Мистер Лафайетт... я не знаю, как...

— Вот ещё кое-что, — перебил я его, прежде чем он успел сорваться в благодарности, которых я не любил принимать. — Вам не хватает классического образования, Чарльз. Не по вашей вине — жизнь так сложилась. Но у меня есть на этот счёт некоторые планы, насчёт одного заведения. Если Господь попустит вернуться — поговорим об этом отдельно.

Он кивнул, не вполне понимая, о чём я, да я и сам пока не собирался объяснять подробнее.

— Хейл. Вы остаётесь управляющим оружейным заводом. Условия похожие — десять процентов прибыли и голос в управлении.

Хейл наконец перестал мять шапку и полез в карман