Крот Курской дуги - Денис Громов

— Возьмите.

— Иван Гаврилыч, ты чего? Ты ж её домой хотел.

— Домой я другую возьму, — ответил он. — Я себе ещё выкопаю, у меня их теперь двадцать штук в карьере лежит, я их наизусть знаю.

Он сунул её мне в руки.

— А эту вы возьмите. Вы её на новом месте положите куда-нибудь в песок и людей поучите. Только под кострище кладите, слышите? Обязательно под кострище.

— Почему под кострище?

— А потому, — заключил печник. — Что туда никто не полезет. И покамест человек туда не полезет — он не сапёр, а так, с щупом ходит.

И заплакал. А затем просто ушёл, не оглядываясь.

Тагир Юсупов пожал мне руку и обронил:

— Хорошо, будет сделано.

Больше ничего.

А через час вернулся и сунул мне в вещмешок кусок сала, завёрнутый в чистую тряпицу — где он его взял, я так и не выяснил.

Прохоров уезжал раньше меня.

Его затребовал Северцев — к себе в отдел, на должность чертёжника с перспективой направления на курсы.

Он пришёл прощаться с тетрадью под мышкой.

— Товарищ старший сержант.

— Миша, брось.

— Не могу, — он переложил тетрадь под другую руку. — Я так привык.

Он потоптался.

— Я вам вот чего хотел. Я тут посчитал.

— Опять?

— Опять, — он поправил очки. — С двадцать первого июня по первое сентября. По батальону.

Он открыл тетрадь и показал. Внизу страницы стояла одна строчка, подчёркнутая двумя линиями.

Я прочёл её и вернул тетрадь.

За июнь по батальону — сорок один выбывший.

За июль — двадцать три.

За август — четыре.

— Миша, — я посмотрел собеседнику в глаза.

— А?

— Ты понимаешь, что тут написано? — прямо спросил я Прохорова.

Он поправил очки.

— Понимаю, — ответил собеседник. — Тут написано, что живых стало больше.

— Правильно.

— Только я, товарищ старший сержант, вот чего боюсь.

— Чего?

— Что через полгода эти цифры кто-нибудь поглядит и решит, что так и было, — он закрыл тетрадь. — Что оно само собой сделалось.

— Пусть решит, — честно ответил я.

— Дык обидно же! — возразил мне Прохоров.

— Миша, — я поглядел на него. — Ежели через полгода кто-то поглядит на четыре человека за месяц и решит, что это норма, то это и будет норма. И тогда мы всё сделали правильно.

Он подумал.

— Всё равно обидно, — заключил он.

— Всё равно обидно, — согласился я. — Не бросай считать, — добавил я и хлопнул парня по плечу.

* * *

С Хлыстовым мы простились у полуторки.

Он пришёл, постоял, поскрёб ногтями щетину.

— Ковалёв, ты его найдёшь?

— Не знаю, Витя. Может, а может он меня раньше.

— А ежели найдёшь, ты мне отпиши, — велел он. — Я к тебе приеду. Мне, знаешь, всё равно куда.

— Витя, ты в другой части будешь.

— А я найду, — произнес Хлыстов. — Ты, главное, отпиши.

* * *

Крутов нашёл меня утром четвёртого.

— Ковалёв.

— Товарищ старший лейтенант.

Он оглядел меня — вещмешок, скатку, старшинские лычки, медаль.

— Обжились.

— Обжился, — кивнул я,

— Ваш перевод, — он полез в планшет и достал лист. — Две строки, из подвала на Кладбищенской. Делали в разведотделе, вчера.

Я взял.

— Ещё одна?

— Ещё одна, — подтвердил он. — Нашли двадцать девятого, при повторной проверке. Заряд сняли, никто не пострадал.

Я развернул.

Машинопись, две строки посередине листа.

«Кроту.

Здесь вы успели».

Я перечитал трижды.

— Товарищ старший лейтенант. Что такое «крот»?

— Мaulwurf, — обронил Крутов. — Крот. Так они вас называют.

— Меня?

— Не вас лично, — он поправил ремень. — Того, кто у нас появился. Они не знают, кто вы, и, судя по всему, считают, что вас несколько.

Я стоял и глядел на лист.

— А почему крот?

— А вот это, Ковалёв, я вам объяснить не берусь, — покачал головой особист. — Я по-немецки читаю, а по-немецки думать не умею.

Он помолчал.

— Хотя, ежели хотите моё мнение…

— Хочу.

— Крот работает под землёй и вслепую, — проговорил Крутов. — Медленно. И не ошибается. И, между прочим, единственный, кто слышит, что делается под дорогой.

Я сложил лист вчетверо.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— А папка? — прямо спросил я.

Крутов поглядел на меня.

— Папка на месте, — спокойно ответил он. — Я вам обещал: после войны. Я слова не меняю.

— А ежели вас переведут?

— Тогда она поедет со мной, — ответил он и усмехнулся — коротко, одной стороной рта, как всегда.

— Ковалёв, вы, ежели вам станет одиноко, вспомните, что где-то есть человек, который на вас завёл папку и не может её закрыть.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что ещё?

— А вы сами-то куда? — спросил я, смотря на собеседника, которого возможно, я видел в последний раз.

Крутов удивился.

— Я? Я тут остаюсь.

— А ежели батальон переведут?

— Батальон переведут, и я с ним, — оОн поправил ремень. — Ковалёв, вы у меня первый человек за два года, кто спросил, куда я денусь.

— Извините.

— Не извиняйтесь, это не упрёк, — он помолчал. — Просто у меня должность такая, что про меня не спрашивают. Про меня думают.

Он поглядел куда-то вдоль улицы.

— Я вам, между прочим, соврал в июле.

— В чём?

— Я вам сказал, что у меня две версии насчёт вас, — Крутов усмехнулся. — А у меня их было четыре. И три я к августу отбросил.

— А четвёртая?

— А четвёртая мне не нравится, и я вам её не скажу.

— Вы это тоже уже говорили.

— И скажу ещё раз, — кивнул особист. — Идите, Ковалёв. И вот вам совет напоследок, от человека, который вас два месяца изучал.

— Слушаю.

— Не старайтесь быть понятным, — велел он. — У вас всё равно не выйдет. А вот быть полезным у вас выходит очень хорошо, и на этом вы дальше и держитесь.

Он подал руку.

— Идите. Вас ждут.

* * *

Панкратов стоял у дороги.

Он не пошёл к машине — остался стоять метрах в тридцати, у обочины, в своей нелепой ушанке, которую так и не сменил на пилотку.

Я подошёл.

Мы постояли.

— Ну, — обронил он.

— Ну.

— Ты там это… ты не выпендривайся сразу-то.

— Не буду.

— Будешь, — заключил Панкратов. — Ты всегда будешь.

Он поглядел мимо меня, на дорогу.

— Петя.

— А?

— Я тебя тогда, в июне, спросил: откуда ты знаешь.

— Помню.

— Я тебя больше не спрошу.

Он повернулся ко мне.

— Я тебе другое скажу. Мне пятьдесят второй год. Я на Днепрострое скалу рвал, я на финской воевал, я под Черниговом мосты валил.

Он снял ушанку и потёр лысину.

— И я за всю жизнь не видал, чтоб кто-нибудь придумал, как сделать так, чтоб дурак не убился. Все придумывают, как самому не убиться.