Крот Курской дуги - Денис Громов

— А для него это много — выговор?

— Для него? — Капитан подумал. — Для него это, Ковалёв, гораздо больше, чем для вас или для меня. У нас с вами послужной список — это где были и что делали. А у него — это чем он чист.

— И теперь не чист.

— И теперь не чист, — Северцев поправил планшет. — Причём заметьте: не за трусость, не за ошибку и не за пьянство. За то, что понёс бумагу не по той линии.

Он помолчал.

— Через десять лет кто-нибудь откроет его дело, увидит выговор и не станет разбираться, за что.

— Он на меня не сердится?

— На вас? — Капитан удивился. — Ковалёв, он на вас не сердится, он вас, по-моему, коллекционирует.

— Это как?

— А вот так, как коллекционируют редкости, — обронил Северцев. — Не обижайтесь, я не в дурном смысле. У него работа такая: глядеть на людей и раскладывать по полочкам. А вы у него ни на какую полочку не ложитесь, и он это ценит больше, чем сам себе признаётся.

— Товарищ капитан, а Прохоров?

Северцев остановился.

— Что Прохоров?

— Таблицу считал он. Всю, от первой цифры до последней. И подписал внизу, своей рукой: «считал красноармеец Прохоров».

Капитан помолчал.

— Эту подпись сняли, — обронил он. — При наборе. Она в машинописи была, а в типографию ушло без неё.

— Почему?

— Потому что в печатном документе не бывает подписи красноармейца, — он поглядел в сторону. — Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное. Я эту подпись видел и не стал за неё воевать.

— Почему?

— Потому что я в тот день воевал за шестую страницу, — произнес Северцев. — За ту, с арифметикой. Её хотели убрать, я упёрся и отстоял. А на две драки в один день меня не хватило.

Он поглядел на меня.

— Так что выбор был: подпись мальчишки или ваше обоснование. Я выбрал обоснование.

Я молчал.

— Осуждаете?

— Нет, товарищ капитан. Я бы так же выбрал.

— Вот и я так думал, — кивнул он. — А всё равно неприятно.

Он полез в машину.

— Да, и вот ещё. Вас с первого августа — заместителем командира взвода. Приказ уже в батальоне. И сержанта дадут.

— Понял.

— Не «понял», Ковалёв. Радуйтесь, вам девятнадцать лет и вы через полтора месяца станете сержантом. У меня в отделе люди по три года ждут.

— Радуюсь, товарищ капитан.

Он поглядел на меня.

— Вижу, — обронил он сухо. — Ковалёв, вы хоть раз в жизни чему-нибудь радовались вслух?

— Радовался.

— Когда?

Я подумал.

И не вспомнил ни одного случая за два с половиной месяца.

Он уже сел, и водитель уже завёл, когда Северцев вдруг хлопнул себя по планшету.

— Стойте. Чуть не забыл.

Он вылез обратно.

— У меня к вам дело. Из-за него, собственно, и ехал, а брошюра — попутно.

Он вытащил лист.

— Двадцатого числа в полосе соседней армии, левее нас, взяли посёлок. Там в подвале водокачки нашли заряд. Схема — как под вашим хутором: приманка снаружи, основное внутри, вход завален. Правда, меньше раза в четыре.

— Сняли?

— Сняли. Двое погибли.

Он помолчал.

— А на своде подвала нашли надпись. Углём. Готическим шрифтом.

У меня похолодели руки.

— Три строки?

— Три строки, — подтвердил Северцев.

Он протянул мне лист.

— Тут перевод. Делал переводчик из разведотдела, профессиональный, не я.

Я взял.

Бумага была плотная, штабная, и текст отпечатан на машинке, аккуратно, посередине листа.

«Работа стала аккуратной.

Значит, у вас появился человек.

Передайте ему привет».

Ниже машинистка отбила отступ и напечатала: «Дата — 18 июля 1943 г. Подпись отсутствует, имеется росчерк в виде латинской буквы H».

Я стоял и держал этот лист.

Восемнадцатое июля.

Три дня назад.

Первое, что я почувствовал, было не то, чего от себя ждал.

Не страх. Не злость. Даже не любопытство.

Я почувствовал облегчение.

Потому что два месяца я его читал в одиночку. Читал по обочинам, по сурепке, по сухой земле под пальцами — и всё это время не мог никому объяснить, что там кто-то есть. Мне верили на слово: Панкратов, потому что он мне верил вообще; Северцев, потому что он сам такой; Крутов, потому что у него работа.

А теперь у меня в руках был лист машинописи, где чужой рукой было написано то же самое.

Он есть. Он существует. Он не приснился человеку, которого контузило четырнадцатого июня.

И вот на этом я себя и поймал.

Потому что обрадоваться тому, что твой противник тебя заметил, — это, если разобраться, скверная штука. Это уже не про работу.

— Ковалёв, — окликнул Северцев. — Вы чего побледнели?

— Ничего, товарищ капитан.

— Врёте.

— Вру, — согласился я.

— Ковалёв, — окликнул Северцев. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Скажите вслух, я хочу услышать.

Я поглядел на лист.

— Это значит, что он прочёл нашу работу и понял, что она изменилась.

— Дальше.

— Дальше он не знает, кто я. Он знает, что кто-то есть.

— И?

— И он написал это на своде, зная, что мы найдём, — обронил я. — Стало быть, он хотел, чтоб я узнал.

Северцев кивнул.

— Именно. И вот тут я вас, Ковалёв, попрошу кое о чём.

— Слушаю.

— Не отвечайте.

Я поднял голову.

— Как это — не отвечать?

— А очень просто, — капитан поглядел на меня поверх очков. — Вам сейчас будет очень хотеться ответить. Написать что-нибудь на нашем поле, на видном месте, чтоб он прочёл. Мелом на щите, углём на стене, палкой на дороге.

Я промолчал.

Потому что он был прав, и я об этом подумал ровно в ту секунду, когда дочитал.

— Вижу, что уже хотите, — произнес Северцев. — Так вот, не надо.

— Почему?

— По двум причинам. Первая простая: он этого и добивается. Человек, который вам отвечает, — это человек, которого можно изучать. Вы ему напишете три слова, и он из этих трёх слов узнает про вас больше, чем из всей вашей работы.

— А вторая?

Капитан снял очки.

— А вторая, Ковалёв, некрасивая, — он потёр переносицу. — Ежели вы ему ответите, то у вас с ним получится игра. Личная. И вы в неё втянетесь, и работать станете не за проходы, а за то, чтоб ему утереть нос.

Он надел очки.

— Я такое видел один раз. У нас в отделе был капитан, очень способный, который два месяца воевал с одним немецким минёром. И довоевался до того, что стал искать не мины, а его почерк. И полез туда, где почерка не было, зато была обыкновенная итальянская дрянь на растяжке.

— И что?

— Ничего. Похоронили в апреле.

Мы постояли.

— Я не