Крот Курской дуги - Денис Громов

Но самое поганое было не в школе.

Самое поганое было в третьем квартале от вокзала, в жилом доме, куда уже вернулись люди.

Их было восемь семей.

Они вернулись двадцать четвёртого числа, до нас, потому что дом стоял целый и потому что это был их дом. Мы пришли двадцать девятого, и я велел всем выйти на улицу и сидеть там, покамест мы не кончим.

Они вышли.

Просидели на улице шесть часов, на узлах, под моросящим дождём. Старухи, бабы, детей человек пятнадцать.

Мы нашли две.

Одну в подвале, у самой лестницы. Вторую — в печной трубе на втором этаже, куда я полез потому, что труба была подправлена кирпичом, а я такое уже видел на хуторе.

Когда мы вышли, к нам подошла женщина лет сорока — старшая у них, судя по всему.

— Кончили, сынки?

— Кончили, мать. Заводите людей, только детей покамест на второй этаж не пускайте, там мусор.

Она постояла.

— А чего там было-то?

— Две штуки. Одну в подвале, одну в трубе.

Женщина поглядела на дом.

— В трубе, — повторила она. — А мы вчера её топить хотели. Дров не было, так и не затопили.

Она сказала это ровным голосом, без всякого выражения.

Потом повернулась и пошла к своим.

А через минуту вернулась и сунула мне в руку что-то тёплое, завёрнутое в тряпицу.

— Возьмите.

— Не надо, мать.

— Возьмите, — велела она. — Мне вам больше нечего.

Там была варёная картошка. Три штуки, ещё горячие.

Я их отдал Прохорову, а Прохоров разделил на всех, и каждому вышло по кусочку.

* * *

Взвод я принял первого августа.

Двадцать шесть человек — вдвое больше, чем отделение, и это оказалось совсем другое дело.

Отделением можно командовать голосом. Ты их всех видишь, ты со всеми в трёх шагах, и ежели кто делает не так — ты подходишь и правишь

А взвод не видно.

Взвод растянут на четыреста метров, и половину времени ты не знаешь, что там делается на правом фланге.

Первые три дня я мучился и пытался всюду успеть.

На четвёртый ко мне подошёл Панкратов.

— Ковалёв.

— Слушаю, Ерофей Ильич.

— Ты чего бегаешь?

— Проверяю.

— Ага, — обронил старшина. — И как, успеваешь?

— Не успеваю.

— И не успеешь, — он сел на ящик. — Ты, брат, взвод глазами не охватишь. Тут не глядеть надо, а другое.

— Что другое?

— А ты у себя в бумаге чего писал? — Панкратов поглядел на меня искоса. — Каждый номер делает своё и не делает чужого. Помнишь?

— Помню.

— Ну так и командиров у тебя три, — он загнул пальцы. — Гурьев, Прокудин и Митрохин из третьего. Вот ты им и дай по отделению и не лезь.

— А ежели они не так сделают?

— А ежели они не так сделают, — обронил старшина. — То это твоя вина, а не ихняя. Потому что ты их не выучил.

Он поднялся.

— Ты, Петя, теперь не работаешь. Ты теперь отвечаешь. Это, брат, разные ремёсла, и второму труднее выучиться.

Я поступил так, как он сказал и с пятого августа перестал бегать, а стал делать другое. Каждое утро я работал с командирами отделений. Примерно по полчаса. А ещё каждый вечер полчаса с ними же, где мы разбирали, что вышло, что не вышло, где встали.

Через неделю взвод пошёл ровнее, чем шло отделение.

А ещё через неделю я поймал себя на том, что впервые за всё лето не знаю, где именно в эту минуту находятся мои люди.

И что мне от этого не страшно.

* * *

Северцев приехал в Орёл двадцать восьмого августа.

Приехал сам, без вызова, и нашёл меня во дворе разбитой типографии, где мы в тот день работали.

— Ковалёв. Отойдём.

Мы отошли.

Он был серый. Небритый — второй раз за всё время, что я его знал.

— Читайте.

Он протянул мне лист.

Машинопись, штабная бумага, аккуратный текст посередине.

«Двадцать шестого августа с. г. в г. Орёл по улице [название] произошёл взрыв в здании, занятом под общежитие рабочих железнодорожного узла. Здание разрушено полностью. Погибших — четырнадцать, раненых — двадцать три.

Здание было проверено сапёрным подразделением 14 августа с. г., признано безопасным, о чём составлен акт».

Я дочитал.

Потом прочёл ещё раз.

— Двенадцать суток, — обронил я.

— Двенадцать суток, — подтвердил Северцев.

— Кто проверял?

— Не ваши. Соседний батальон. Проверяли по всем правилам, я акт видел: подвал, чердак, лестницы, печи. Всё как положено.

— И ничего не нашли?

— И ничего не нашли. Потому что там нечего было находить четырнадцатого августа.

Он снял очки.

— Ковалёв, вы понимаете, что это?

— Понимаю.

— Скажите вслух.

Я поглядел на лист.

— Замедлитель, — обронил я. — Долгосрочный.

— Долгосрочный, — подтвердил капитан. — Я вчера всю ночь сидел с трофейным сборником. Есть такая конструкция, химическая, у нас про неё писали в мае. Предельный срок — до шести месяцев.

— Шести? — не поверил я словам собеседника.

— Шести, — холодно кивнул Северцев.

Мы помолчали.

— Товарищ капитан. А когда его поставили?

— Не знаю, — Северцев надел очки. — Может, в июле, при отходе. А может, и раньше.

— А ежели раньше?

— А ежели раньше, — ответил он. — То оно у нас теперь до зимы будет подрываться. Раз в две недели где-нибудь.

Он поглядел на разбитую типографию.

— Я вам, Ковалёв, в июле сказал: чтоб нас услышали, нужен четвёртый случай. Вот вам четвёртый.

— Четырнадцать человек.

— Четырнадцать человек и двадцать три раненых, — подтвердил Северцев. — И теперь меня послушают.

* * *

Совещание собрали тридцатого, в единственном уцелевшем здании на площади.

Народу было человек тридцать. Инженерные части трёх армий, комендатура, железнодорожники, представитель штаба фронта.

Докладывал подполковник из инженерного управления.

Я сидел в третьем ряду, у стены, потому что Северцев меня привёл и посадил, и на меня никто не обращал внимания — сержант и сержант.

Подполковник говорил двадцать минут.

Смысл был такой: город проверен, объекты приняты по актам, произошедшее двадцать шестого числа — тяжёлый случай, требующий выяснения обстоятельств и установления виновных в некачественной проверке.

Северцев поднялся.

— Разрешите.

— Говорите, капитан.

— Виновных в некачественной проверке нет, — обронил он. — Проверка была качественная. Я акт читал.

По залу прошло движение.

— А что тогда?

— А то, товарищ подполковник, что мы не то проверяем.

Северцев вышел вперёд.

— Мы проверяем здания. А надо проверять сроки.

И он говорил минут десять — про долгосрочные замедлители, про шесть месяцев, про то, что акт, подписанный четырнадцатого августа, ничего не говорит о том, что будет пятнадцатого сентября.

Его слушали.

И, надо отдать им должное,