Крот Курской дуги - Денис Громов

— Вот и хорошо.

— Только я его найду.

Северцев поглядел на меня очень внимательно.

— Ковалёв.

— Я.

— Вы мне только что сказали ровно то, от чего я вас отговаривал. Другими словами, но то же самое.

— Нет, товарищ капитан.

— А в чём разница?

Я подумал.

— В том, что я его буду искать не для того, чтоб ему утереть нос.

— А для чего?

— Чтоб понять, как он думает, — ответил я. — Потому что покамест я его не понимаю, я хожу по его полям вторым, а не первым.

Северцев долго молчал.

Потом достал блокнот, отвинтил колпачок карандаша и записал — слово в слово, я видел.

— Вот это, — заключил он, захлопывая блокнот. — Вот это я, пожалуй, оставлю себе.

— Товарищ капитан.

— Что?

— А как посёлок назывался? Тот, с водокачкой.

Он поглядел на меня и усмехнулся.

— Ковалёв, вы начинаете.

— Никак нет.

— Начинаете, — повторил он. — И я вам его не скажу. Я вам скажу другое.

Он полез в машину и уже оттуда протянул мне ещё один лист — от руки, набросок.

— Вот. Тут отмечены все три случая, которые у меня в отделе. Февраль под Малоархангельском, апрель на переправе, июль — водокачка.

Я взял.

Три крестика на грубо начерченной карте.

Я поглядел на них и минуты полторы ничего не говорил.

— Товарищ капитан, они на одной линии.

Северцев замер.

— Что?

— Они на одной линии, — повторил я и провёл пальцем. — Февраль, апрель, июль. Малоархангельск, переправа, водокачка. И линия идёт с юго-востока на северо-запад.

— И что это значит?

— Это значит, что он не по фронту ездит.

Я поднял голову.

— Он идёт вдоль дороги, товарищ капитан. Вдоль одной и той же дороги, только с той стороны.

Северцев взял у меня лист, поглядел, повернул, поглядел ещё раз.

И тихо, себе под нос, произнёс:

— Ах ты господи.

— Ковалёв, а вы почему решили, что это дорога? — Северцев не отрывался от наброска. — Тут может быть что угодно. Река, железка, граница участка.

— Может.

— Так почему дорога?

— Потому что он ездит, — обронил я. — Пленный сказал: приезжает и уезжает. А ежели человек ездит и его при этом не ждут в одном месте — он ездит по чему-то.

— И?

— И ежели поглядеть, где он был, то видно, что он двигается не туда, куда фронт, а вдоль.

Северцев поглядел на меня.

— Вдоль чего?

— Вдоль своего тыла, товарищ капитан. Он не по передовой ездит. Он ездит по дорогам, которыми они снабжаются.

Капитан медленно опустил лист.

— Продолжайте.

— И это значит, что он смотрит не на то, где мы будем наступать.

— А на что?

— На то, как мы будем идти, — я показал на три крестика. — Малоархангельск — узел. Переправа — узел. Водокачка — узел. Он ставит не там, где будет бой. Он ставит там, где после боя пойдут тылы.

Северцев долго молчал.

— Ковалёв.

— Я.

— Вы понимаете, что вы сейчас описали?

— Понимаю.

— Скажите вслух.

Я поглядел на набросок.

— Он не с армией воюет, — обронил я. — Он воюет с тем, что за армией идёт.

Он посидел в машине минуты две, разглядывая набросок.

Потом высунулся.

— Ковалёв.

— Я.

— Ежели вы правы, — произнес он. — То следующий будет северо-западнее водокачки. И, судя по расстояниям, километрах в тридцати.

— А что там?

Северцев поглядел на карту.

Потом на меня.

— Орёл, — обронил он.

Мы помолчали.

— Товарищ капитан, — выговорил я. — А Орёл когда возьмут?

— Не знаю. Со дня на день, — Северцев свернул лист. — Может, через неделю, может, раньше.

— И туда пойдут тылы.

— Туда пойдёт всё, — произнес капитан. — Туда пойдут штабы, госпитали, склады, комендатура, железная дорога. Туда, Ковалёв, вернутся люди.

Он поглядел на меня.

— Я вас понял. Я нынче же доложу.

— А вам поверят?

Северцев усмехнулся — невесело.

— По одной линии на карте? — он покачал головой. — Нет, Ковалёв, по одной линии мне не поверят. Мне скажут: капитан, у вас три случая за полгода, а совпадений в природе сколько угодно.

— И что делать?

— Ждать четвёртого, — ответил он и захлопнул дверцу.

— Вот в чём вся мерзость нашей с вами работы. Чтоб нас услышали, нужен четвёртый случай. А четвёртый случай — это опять двое погибших, — произнес капитан уже из машины.

«Виллис» тронулся.

Отъехав шагов на двадцать, притормозил.

Северцев высунулся.

— Ковалёв!

— Я!

— Тетрадь на него завели?

— Завёл.

— Что там?

Я подошёл к машине.

— Одиннадцать записей, товарищ капитан.

— Читайте последнюю.

Я достал тетрадь и открыл с того конца, где было про Хальма.

— «Он не про мины думает, а про то, как мы работаем. Стало быть, ежели работать не так, как он думает, — он промахнётся».

Северцев кивнул.

— Дописывайте, — велел он. — Двенадцатую.

— Какую?

— «Он думает не про то, как война кончится. Он думает про то, как после неё жить будут».

Он поглядел на меня поверх очков.

— Пишите, Ковалёв. И, дай бог, чтоб мы с вами оба ошиблись.

Орёл взяли пятого августа.

Мы вошли туда девятого, во второй половине дня, и я до сих пор помню, как это выглядело.

Города не было.

Я потом видел много разрушенных городов, и все они были разные, а этот запомнился тем, что в нём стояли лишь стены.

Улицы читались. Можно было идти по тротуару и понимать, что идёшь именно по нему, только за стенами ничего не было. Окна, за ними небо, а между ними пустота

И запах.

Про запах я писать не буду.

— Ерофей Ильич, — окликнул Фрол, оглядываясь. — А тут люди-то есть?

— Есть.

— Дык где?

— А ты гляди под ноги, — обронил Панкратов. — Гляди, где земля утоптана.

Фрол поглядел.

Между развалинами, вдоль бывших заборов, шли тропинки. Свежие, натоптанные, местами с брошенными на грязь досками.

И над одной из ям поднимался дымок.

— Живут, — заключил старшина. — В погребах живут. Они, брат, тут два года прожили и ещё поживут.

* * *

Работали мы в Орле девятнадцать суток.

Об этом надо рассказать отдельно, потому что это была совсем другая работа.

Тут не было полей и не было проходов. Тут были дома.

Мы ходили по кварталам, по одному зданию за раз, и в каждом здании надо было проверить всё: подвал, лестницы, печи, дымоходы, ниши под балками, кабельные вводы и то место за косяком, куда человек кладёт руку, входя в тёмную комнату.

За девятнадцать суток мой взвод, а с первого августа у меня был уже взвод и сержантская должность, проверил сорок одно здание.

Нашли в двадцати девяти.

Больше всего в школе, где немцы держали склад: