Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов
— То есть мне сыграть вора, — подытожил Стрижак.
— Вора и продавца. Разговаривать, торговаться, брать деньги. И так, чтобы поверили.
Я ждал чего угодно. Что задумается, что заупрямится, что спросит, не выйдет ли ему это боком. Стрижак откинул голову и захохотал.
— Бандита сыграть? Запросто! — Он вытер глаза. — Доктор, да что там играть-то. Я эту роль знаю! К тому же я своим китайцам спирт потихоньку таскаю.
Лихарев поднял бровь. Я тоже.
— Да не пугайтесь, тьфу на вас! — Стрижак замахал рукой. — Совсем чуть-чуть, пару бутылок, что для растирки шел. О такой мелочи и докладывать не стал. Китайцы захотели попробовать. А теперь просят побольше! Узнали, что доктор спирт варит, чистый. Говорят, не чета ихнему ханшину. Тот вонючий, а от докторского нутро радуется. Сулят мне за него и курей, и рассказы о японцах.
— И что ты? — спросил Лихарев.
— А ничего покуда. Вас спросить хотел, да все недосуг. — Он подался вперед, глаза заблестели. — А вот теперь и спрошу, раз такой разговор пошел. Мы ж им за сведения серебром платим. Ли этому, и прочим. А может, спиртом платить? Им спирт часто нужнее денег! Спирт сам себе цена… в Харбине выпить любят! А деньги… — он заговорщицки подмигнул, — деньги мы лучше на другое потратим?
Лихарев задумчиво нахмурился. Мысль ему, похоже, не то чтобы не понравилась. Скорее наоборот, и как раз это его смущало.
— Подумать можно, — осторожно сказал он. — Посчитать, прикинуть… Но давай сначала дело сделаем.
— Конечно-конечно, сначала дело! — Стрижак опять засмеялся. — Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие. Сыграем так, что сами поверим.
Наутро я запустил производство на полную силу.
Ракитин просил спирта как можно больше, и я собирался дать столько, сколько потянет мой самоварный завод. Гаолян рубили две команды посменно. Зерно молотили, толкли, варили котел за котлом. Китайских брикетов еще оставалось, и я их не жалел. Бочки с брагой стояли у печей в два ряда, и их стерегли, как пороховой погреб.
Куб не остывал круглые сутки. Днем при нем дежурил кто-нибудь из толковых санитаров. Весь порядок люди уже выучили наизусть, только присматривай. Первая перегонка, отстой, слив с осадка, вторая перегонка и прочее. Головы в костер, без разговоров.
На второй день пришел Воздвиженский. Постоял, посмотрел на струйку из змеевика, на очередь бочек с брагой.
— Узкое место у вас, доктор, не брожение, а перегонка, — сказал он. — Куб один, а браги много. Пропускная способность, как у моста через ручей: с обеих сторон обоз, а въезд один.
— Знаю. Второй куб собрать не из чего. Медную трубку я уже один раз добыл, второго самовара у господ офицеров нет. Хотя надо было в городе поискать, что-то не подумал я.
— Самовара нет. — Он поправил очки. — А гильза есть. Если из гильзы вытянуть конус и раскатать… Впрочем, это долго. Проще иначе. Дров не жалейте и лед меняйте чаще, вот вам и вся модернизация. У вас змеевик к вечеру теплый, пар доходит недоохлажденный, половина обратно улетает.
Он оказался прав. Лед стали менять каждые два часа, огонь держали злее, и выход пошел заметно веселее. Артиллерист, а соображает в перегонке! Я ему так и сказал. Воздвиженский почему-то смутился и ушел к своим орудиям.
Заглянул и Лихарев. Обошел бочки, поднял крышку, понюхал, потрогал куб ладонью, как лоб больного.
— Завод, — сказал он. — Целый завод у меня в отряде.
Он покосился на глиняные обмазки, на трубку из самовара и махнул рукой. — Ладно. Сколько уже?
— К завтрашнему вечеру будет четыре бочки. Как просили.
— Быстро. — Он помолчал. — Даже как-то нехорошо, до чего быстро. Такими темпами нас с тобой после войны в акцизное ведомство возьмут. Обоих.
— Не возьмут. Мы для них слишком честные.
Лихарев хмыкнул и ушел, а я остался при кубе.
К исходу третьих суток в аптечной землянке выстроились четыре средних бочки. Литров двести. Чистый ректификат, прозрачный, крепкий, без сивушной вони. Капнешь на ладонь, испаряется мгновенно и холодит кожу. Хоть сейчас в операционную. Но, конечно, похуже все-таки настоящего.
Только пойдет он не туда, а свой лазаретный запас я отмерил заранее, в отдельную посуду. Мало ли как повернется игра.
Для интендантов мои двести литров подарок, какого им ни одна контора не сделает. Двести литров левого, чистого, безбумажного спирта. Ими можно долить казенные бочки и спокойно слить на сторону те же двести литров медицинского ректификата. Градус сойдется, спиртометр не пикнет, комиссия подпишет не глядя. А дальше Харбин. Разбавить до сорока, подкрасить жженым сахаром, разлить по бутылкам с французскими этикетками из подвальной типографии. Из двухсот литров выйдет с полтысячи литров «коньяка» и «ликера». В тыловых ресторанах, где бутылка идет по пять, по восемь, по десять рублей, это тысячи. Несколько тысяч рублей за одну сделку.
А раненый, у которого загноится шов, в эту арифметику не входит. Он проходит по другому ведомству.
Красивая схема, ничего не скажешь. Даже завидно, до чего просто. Одно утешение: на этот раз к бочкам привязана леска, и за удочкой сидит Ракитин.
На следующий день с почтой пришло письмо. Плотный конверт, знакомый мелкий почерк. Старший врач сводного госпиталя Петр Аркадьевич Гвоздев интересовался моим здоровьем и делами.
Писал Гвоздев о вещах сугубо медицинских. Спрашивал, договорился ли я с уважаемым Матвеем Кузьмичом насчет опытов, о которых мы условились. Одобрил ли программу господин заведующий. И готова ли партия лекарственного сырья, потому что интерес к ней в Харбине большой и откладывать нежелательно.
Перевод не требовался. Согласен ли Стрижак. Согласен ли Лихарев. Готов ли спирт.
Я ответил тем же языком. Опыты одобрены, Матвей Кузьмич согласен и полон рвения, сырья заготовлено двести литров, при надобности сделаю еще. Запечатал, отдал вестовому. Тот сунул конверт в сумку и уехал.
Новое письмо мне было короче и почти без маскировки. Гвоздев извещал, что консультация состоится сегодня в полночь, и описывал место. Брошенная фанза у сухой протоки, версты три к северу от старой кумирни, стоит на отшибе, одна, не ошибетесь. «Со мною будет человек, через которого станем действовать. Возьмите вашего сотрудника и образец сырья».
Лихарев прочитал,