Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов
Скоро гаолян по сторонам дороги стал редеть, пошли фанзы, огороды, потом потянуло дымом и навозом, и открылся Тяньчжуантай.
Город гудел, как расшевеленный муравейник. По главной улице в четыре ряда тянулись обозы. Скрипели тяжело груженные двуколки, ревели мулы, ругались обозные. Навстречу им шла маршевая рота, серая от пыли, и обоз вжимался в обочину, пропуская. Пахло углем, лошадьми, жареной свининой из китайских харчевен, и все это разом, слоями. У колодца ругались за очередь два денщика. Вдоль заборов сидели на корточках китайцы-носильщики и ждали найма, неподвижные и безучастные, как воробьи на проводе. Из распахнутых ворот пакгауза солдаты катили бочки, и унтер считал их вслух. Жизнь кипела, хотя и странным образом.
Комендатуру нашли по флагу и по часовому у крыльца. Этапный комендант, немолодой капитан с лицом человека, который спит четыре часа в сутки и уже смирился, начал слушать мой доклад, глядя в стол. Но на словах про шестерых убитых он мигом поднял голову.
— Где, говорите?
— Верст десять отсюда, у поворота, где дорога входит в неубранный гаолян. Тела в зарослях у обочины, слева, отмечено поломанным стеблем с метелкой.
— Час от часу не легче. — Он выругался длинно и обстоятельно, помянув хунхузов, гаолян, начальство и того, кто затеял эту войну, причем не факт, что он имел в виду японца.
Он высунулся в соседнюю комнату и рявкнул. К нам пришел хорунжий.
— Бери разъезд, двадцать коней. Поговоришь с урядником, он объяснит, что случилось и куда добираться. Казаки засаду убили. Шесть китайцев, из них один непонятный. Тела забрать, вокруг посмотреть. Все вещи — сюда, может, скажут они, кто это. И осторожно там, вдруг эти шестеро не все.
Хорунжий козырнул и вышел.
— Документов при них не было? — спросил меня комендант.
— Не нашли. Оружие, серебро, харчи. Бумаг никаких.
— Понятно, что ничего не понятно. — Он потер глаза ладонями, как трут лицо после бессонной ночи. — Ладно, разберемся. Пишите рапорт, доктор, и свободны. У меня тут за сутки три эшелона, два скандала и один пожар, мне ваши хунхузы как раз для полного комплекта.
Я написал короткий рапорт о стычке, комендант шлепнул печать и с виду потерял к нам интерес.
На крыльце я отвел Гончара в сторону.
— Отдыхайте. Я в городе задержусь часа на три, дела личные. К двум соберемся, засветло надо быть в отряде.
— Понял. А отдыхать где прикажете?
— Где хочешь. Одно условие. Никакого ханшина и прочего. Ни капли. Вы при оружии, в чужом городе. Кто выпьет, тому не завидую.
— Обижаете, ваше благородие. — Гончар даже усы расправил. — У меня не забалуют. Мы чинно. Чаю попьем, пампушек этих ихних поедим. Санька вон раненый, ему по всей науке горячее положено, сами говорили.
— Горячее положено. Горячительное нет.
— Так точно. Разница понятна.
Поговорив с хорунжим, он собрал казаков и повел их через улицу, к харчевне, над которой висели красные тряпки с иероглифами. Я пошел с ними, посмотрел, как они рассаживались за длинным столом у окна. Винтовки составили у стены, под рукой, Санька устроился так, чтобы раненая рука лежала на столе. Хозяин, кланяясь, уже тащил чайники и первую бамбуковую корзину с теми самыми пампушками. Над корзиной стоял пар, и я поймал себя на том, что с утра не ел. Ничего, потерплю. Дело прежде всего. Гончар сел лицом к двери, спиной к стене, как коршун. При таком старшем можно было не беспокоиться.
А я пошел по своим делам.
Адрес из письма я помнил. Идти было недалеко, но я пошел дальним путем. Свернул в лавку, купил, что было нужно, постоял у прилавка, глядя через окно на улицу. Вышел, повернул в переулок. Прошел через рынок, там толчея. Хвоста не было. Или он был такой, какого мне не увидеть, но тут уж ничего не поделаешь. Кто бы мне сказал, что я буду проверяться в маньчжурском городишке как шпион…
Китайская окраина встретила грязью и глухими глинобитными стенами. Улочки здесь шли не по плану, а как бог на душу положит — узкие, кривые, с канавой посередине. Нужный дворик я нашел со второго захода. Ворота серые, без вывески, над стеной торчит голая ветка. Все как в письме.
Я постучал условным стуком. Раз, два, пауза, три.
Открыли не сразу. В щели показался китаец, немолодой, сухой, с лицом без всякого выражения. Он оглядел меня с ног до головы, молча посторонился и запер за мной засов. Двор как двор, хэюань, каких тысячи. Утоптанная земля, глиняные чаны у стены, под навесом дрова. Китаец показал рукой на дверь главной фанзы и исчез, как его и не было.
В фанзе было тепло и накурено. И сидел Ракитин собственной персоной.
Я видел его последний раз в синем мундире, за казенным столом, на своем месте. Сейчас на нем сидел партикулярный костюм, серый, сильно ношеный, и сидел плохо, как на всяком человеке, который всю жизнь провел в мундире. Купец средней руки, или приказчик. Но это впечатление пока не посмотришь в глаза. Глаза остались те же, два буравчика, и от них никакой пиджак не спасал. Хотя, когда ходили на склад искать хунхузов, глаза менялись.
— Вадим Александрович! — Он поднялся навстречу и стиснул мою руку. — Рад, душевно рад. Наслышан о вас, наслышан. И как вы японскую канонерку на дно пустили, и как тиф в окопах задушили. Мне про вас рассказывают, а я сижу и думаю, мой это доктор или уже не мой. Герой!
— Канонерку топил не я, а пластуны. Я при них был просто.
— Ну да, ну да. А тиф тоже пластуны задушили? Или ножами его порезали? Подкрались в темноте? Скромность, доктор, украшает, но у меня в бумагах все написано. Садитесь. Чаю?
На столе дымился самовар, настоящий, тульский, бог знает как заехавший в эту фанзу. Ракитин налил два стакана, придвинул мне сахар и сел напротив. Пар из стакана, за окном чужой город. Я отхлебнул. Чай был хороший. Я не большой специалист в чае, но, наверное, давно не пил настоящий, поэтому и отметил.
— По дороге к вам была неприятность, — сказал я. — Верстах в десяти-двенадцати, в гаоляне, нас ждали. Шестеро лицом к