Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Ракитин поставил стакан.

— Шестеро, говорите.

— Шестеро. Для хунхузов мало, для случайных грабителей, наверное, нормально. Маузер, винчестеры, серебро в карманах. Сидели и ждали малую партию. Таковая на той дороге сегодня была скорее всего одна.

— Кто знал, что вы едете?

— Да практически никто. Хотя видел весь отряд. И по дороге могли видеть. Китайцы, например.

— Занятно. Не пугайтесь раньше времени, доктор, совпадения на войне случаются сплошь и рядом. Но я наведу справки. А пока разговор у меня к вам вот какой.

Он отодвинул стакан и разом сменил тон. Только что был радушный хозяин, и нет его. Передо мной сидел жандарм за работой.

— Донесли мне, Вадим Александрович, что вы у себя в отряде самогон гоните. Причем в промышленных, можно сказать, масштабах.

— Не самогон, господин подполковник. Ректификованный спирт из гаоляна. Очищенный, почти медицинский. Для дезинфекции, для операционной, для прочей медицины. Могу представить расходную книгу, у меня все записано. А откуда про мой, как вы говорите, самогон стало известно?

— Оттуда же, откуда мне известно про все остальное. Служба у меня такая, доктор, все про всех знать. Не обижайтесь. Про вас доносят исключительно хорошее, а это, поверьте, редкость. Книгу вашу оставьте себе. Меня не медицина ваша интересует, а химия. Точнее, градус. Знаете, что творится со спиртом на этой войне?

— Догадываюсь. Мне в лазарет вместо ректификата присылали разведенную дрянь.

— Вот. А теперь я вам расскажу, откуда дрянь берется. В Харбине, в ресторанах и кабаках, рекой льется чистейший медицинский спирт. Из него бодяжат для господ офицеров и купцов французские коньяки и ликеры, по безумной цене за бутылку. Этикетки печатают там же, в подвалах. Спирт казенный, интендантский, тот самый, что должен идти в госпитали и лазареты. А чтобы недостачи не было, в казенные бочки доливают воду или гонят сивуху из гнилого зерна. Спиртометр в приемной комиссии показывает норму, потому что комиссия своя. Бумаги чистые. А у вас в лазарете раны гноятся. Цепочка длинная, от станции до Харбина, и я ее потихоньку тяну по звену. Но лучше взять всех разом, с поличным. И тут, доктор, появляетесь вы со своим гаоляновым самогоном, то есть, извините, спиртом.

— Я не продаю спирт, если вы об этом.

— Я знаю! Поверьте, я вас ни в чем не обвиняю! А вот то, что вы не продаете спирт, хотелось бы исправить. — Он криво улыбнулся и подался вперед. — Продавать будете. Точнее, изображать, что продаете. Слушайте план. Мой агент выйдет на помощника корпусного интенданта. Человечек известный, хваткий и жадный. Агент ему шепнет, что в таком-то отряде гонят отменный самогон и приторговывают им по дешевке. Налево, мимо всяких книг.

— И зачем интенданту мой спирт? У него своего казенного вагоны.

— Затем, доктор, повторяю, что казенный он ворует, а дыру чем-то затыкать надо. Смотрите. Он сливает со станции чистый спирт на продажу в Харбин. В бочках недостача, и градус упал. Комиссия своя, но бывает всякое, внаглую подделать порой не удается. Значит, надо долить в бочки что-то крепкое, чтобы градус сошелся и спиртометр не выдал. Сивуха дешева, но воняет, человек носом почует. А ваш гаоляновый самогон почти чист. Дольют его, и никакая проба не подкопается. Для них ваш спирт находка. Дешевый, левый, без бумаг. Они клюнут, я вам говорю.

— Допустим, клюнули. Дальше?

— Дальше просто. Как только сделка состоится, деньги перейдут из рук в руки, мои люди сядут им на хвост. Мы не будем брать их сразу на сделке, боже упаси. Пусть везут ваш спирт, пусть доливают, пусть сливают казенный. Мы проследим весь путь. Кому сбывают, через кого возят, кто на станции подписывает, кто принимает. Всю цепочку, до последнего кабатчика. И тогда возьмем разом, с товаром, с деньгами и с бумагами. Вот такая, доктор, рыбалка. Ваш спирт наживка, перекупщики пескари, а где сидят щуки, надо будет узнать. И доказать, что они получают с этого.

Наживка, значит. Приятно узнать свое место в пищевой цепи.

Я помолчал, крутя стакан. Чай потихоньку остывал. Схема была хороша, врать не буду. Простая, злая, и главное, воры сами приносили улики. Но было в ней одно тонкое место, и обойти его я не мог.

— Я согласен. С одним условием.

— Условия… — Ракитин хмыкнул, но без злости. — Ну, извольте.

— Лихарев должен знать. Все, целиком. Втемную невозможно. И даже чтоб он половину знал, тоже. Иначе он мне верить перестанет, и как потом мне в отряде находиться.

— Экий вы, однако. Но успокойтесь. Разумеется, с его ведома. Мне ваш подполковник нужен не меньше вашего спирта. Сделка пойдет через отряд, без командира там никак. Я подготовлю ему бумагу, без подробностей, но за моей подписью. И на словах дополнительно передадите, что прошу содействия.

— Передам. Но скажу вам заранее, что он ответит. То же, что и всегда.

— А что он всегда говорит?

— Что интендантская братия не сама по себе. Что наверху у них все схвачено, и тянется это до Петербурга. Дернешь тут, отзовется там, и прихлопнут не вора, а того, кто полез. Лихарев мужик боевой, он японцев не боится. А вот этих опасается, и правильно делает. Мы от них зависим целиком. Захотят, и отряд останется без сухарей, без патронов, без бинтов. Все правильно, все по инструкции, и жаловаться некому. Нам с ними, как он выразился, еще зимовать.

Ракитин выслушал, кивнул. Потом встал, прошелся по фанзе, остановился у окна, спиной ко мне.

— Резонно, — сказал он. — Ваш подполковник умный человек, а умных среди строевых меньше, чем хотелось бы. Передайте ему вот что. Слово в слово, доктор. Если дело выгорит, я лично озабочусь, чтобы ваш отряд снабжали по высшему разряду. У меня после этой операции интендантское управление будет вот здесь. — Он сжал кулак. — Каждый из уцелевших будет знать, что его папка лежит у меня в столе. И каждый будет землю рыть, лишь бы я его не трогал. Захочу, вам бинты аэростатом возить станут. Даю слово жандарма!

Он рассмеялся.

— Знаю, что в армии оно котируется невысоко, но те, кто его получал, пока не жаловались.

Он повернулся от окна.

— И еще передайте. На всякий случай. Если кто из этой братии вздумает мстить отряду, пусть подполковник немедля даст мне знать.