Оскоров в ФАПе - Валерий Александрович Гуров
А вот Пал Палыч был плох. Он, в отличие от остальных пациентов, не жаловался и не стонал. Бывший председатель читал единственную в доме книгу: «Бледный огонь» Владимира Набокова. Пожилой мужчина не собирался тратить зря ни одной минуты своей жизни, поэтому не поддавался самобичеванию, напротив, старался найти полезное и занимательное дело.
— Добрый день, господин Командиров, — поприветствовал я старика. — Позвольте оторвать вас от чтения?
Я нацепил мужчине на правую руку тонометр, а на указательный палец левой руки — пульсометр. Бывший председатель отложил книгу и улыбнулся мне:
— Доктор, вы читали эту историю?
Короткий кивок — говорить мне не хотелось, чтобы не пропустить первый удар в стетоскопе. Как только раздался «Бум», я зафиксировал цифру — 120 — и ответил:
— В том варианте, что был у меня, книга называлась «Бледное пламя», — стук стих на границе 85. — Слишком изощрённый роман, — пожал я плечами. — К тому же не люблю читать историю в интерпретации ненадёжного рассказчика.
Моя оценка поразила старика. Он поднял брови, похлопал по книге и выразил мне своё восхищение:
— Вы умеете удивлять… — приступ грудного кашля прервал Пал Палыча.
Откашлявшись, мужчина продолжил:
— Приятно иметь дело с образованным человеком! — очередной приступ заставил мужчину замолчать.
Я проверил пульсометр — сатурация 91 %. Очень нехорошо! Установив прибор на мизинец правой руки, я продолжил как ни в чём не бывало:
— Давайте ещё температуру измерим? — протянул я мужчине градусник. — И приподнимите рубашку, хочу вас послушать.
Стетоскоп занял свою рабочую позицию — оливы в уши, акустическая головка к верхушкам лёгких.
— Дышите спокойно и размеренно, — попросил я Пал Палыча.
Со стороны процедура выглядела скучно и буднично. Но для меня это была одна из самых сложных манипуляций в медицине. Мне было легче удалить селезёнку, вывести колостому и освободить жёлчный пузырь от камней, чем разобраться во всех этих акустических нюансах и оттенках. Сначала определяем везикулярное дыхание над лёгкими и бронхиальное над трахеей. Теперь обследуем все отделы лёгких. От напряжения на лбу проступила испарина — такого со мной редко происходило даже во время операций. Зафиксировали ослабленное везикулярное дыхание, а в правом лёгком — крупный очаг бронхиального. Явный признак правосторонней пневмонии.
— Сейчас нужно сделать глубокий вдох и на мгновение задержать дыхание, — объяснил я задачу Командирову, после чего снова вернулся к аускультации.
Вот и крепитация. Диагноз можно устанавливать и без рентгена.
В этот раз справился! Что там на пульсометре?
Сатурация 90 % — настаивал миниатюрный измерительный прибор. Первичный диагноз бывшего председателя колхоза претерпел изменения и нынче звучал следующим образом: грипп, осложнённый правосторонней пневмонией. Её масштаб будет определён с помощью рентгенологического исследования, но в любом случае пневмония являлась тяжёлым и опасным осложнением. Ведение пациента амбулаторно в условиях Медвежьего Угла становилось неоправданно рискованным мероприятием. Необходимо транспортировать мужчину в Посёлок, а оттуда в Городской стационар.
Неожиданно утреннее самоуспокоение и благодушие обернулись против меня — в пустых прогулках и задушевных беседах было упущено слишком много времени. А значит, сегодня я мог не успеть осуществить задуманное.
— Как вы себя чувствуете? — Чтобы не пугать мужчину, я говорил беспристрастно, даже немного беспечно. — Слабость? Одышка? Чувство нехватки воздуха? — Я не смотрел на пациента, разыскивая в раскладке антибиотики. Таким образом я надеялся показать собеседнику, что вопросы формальные, праздные и не требующие особого внимания. — Возможно, озноб?
Избранная мной тактика работала — Командиров не заподозрил подвоха.
— Нет, доктор, всё хорошо. — Пал Палыч ещё раз мне улыбнулся. — Только этот жуткий кашель никак не отпускает.
— Мы скорректируем вам терапию, — я сжал руку мужчины, чем выразил свою поддержку и проверил акроцианоз. Пока всё было нормальным. Пациент оставался стабильным, хотя тяжесть его состояния усугубилась. — Начнёте с сегодняшнего дня принимать Левофлоксацин, хорошо?
Старик кивнул.
— А где Борис? — Машинально я осмотрелся.
Мне необходимо было обсудить с мужчиной транспортировку Командирова в Посёлок. Это требовало определённой подготовки, и я хотел удостовериться, что без меня хуторяне проживут полдня, а так же, что Пал Палыч осилит длительное путешествие.
— Он сегодня не выходил из спальни, — пожал плечами старик.
Неужто и Борис захворал? Это нехорошо! Ещё один больной никак не облегчал моей жизни, да и Командиров завтра не должен идти на своих двоих. Так что помощник был мне жизненно необходим!
Как там Боря?
* * *
Когда я зашёл в спальню, Борис наматывал круги по комнате, бормоча себе под нос:
— Всё тлен, всё тлен, и в мире мы лишь гости…
На мужчине был свитер, одетый шиворот на выворот, два разного цвета носка и синие грязные джинсы. Волосы растрёпаны, взгляд блуждающий. Боря словно не заметил моего появления.
— Добрый день, — привлёк я к себе его внимание. — Как вы себя чувствуете?
Я придал вопросу интонацию обеспокоенности.
Боря мельком взглянул на меня, сделал ещё несколько кругов и только после этого, усевшись на кровать, ответил:
— Здравствуйте, доктор…
Минуту помолчав, он улёгся, свернувшись калачиком. В этом диссонансе суетливой активности и внезапной самоуглублённости сквозило странное, алогичное противоречие, обнажающее разлад человека с самим собой.
— Сегодня утром моё сердце остановилось. Всего на мгновение. А после пошло опять, — вздохнул Борис. — И тогда я понял, что уже прожил больше половины отведённого мне срока… И что нажил? Кроме разрушенных надежд и обманутых ожиданий? НИЧЕГО!
Я никак не ожидал увидеть мужчину в процессе философских размышлений. Оказывается, он мог красочно и сочно описывать свои чувства. Ещё вчера этот человек вызывал у меня самые добрые чувства, самые лестные слова. Ещё вчера я восхищался его самоотверженностью. А сегодня оказалось, что к доброму сердцу прилагается и творческая интеллигентная натура. Я проникался к Борису всё большим уважением.
— Что значит «остановилось сердце»? — уточнил я как доктор.
— Я проснулся с петухами, — объяснял Боря. Он применил «устойчивое выражение», ибо никакие петухи утром не кричали, уж я-то знал. — Нагнулся за одеждой, и тут всё случилось. — Мужчина снова переживал случившееся. — В глазах потемнело, дыхание перехватило, боль пронзила грудь и ушла в левую руку, — он поднял на меня взгляд. — Казалось, что дом обрушился, и вся его масса легла мне на грудь.
Припоминая слова знахарки о слабом сердце Бориса, я обеспокоился. Во мне проснулся доктор и начал сбор анамнеза:
— Это произошло во