Оскоров в ФАПе - Валерий Александрович Гуров

Войдя во двор, я обратил внимание, что щенок меня не встречает. Оказалось, что Элли приготовила ему завтрак, и мой пёс наворачивал его за обе щеки. Чавканье было такое громкое, что разносилось на несколько метров!

Усмехнувшись, я не стал мешать щенку трапезничать.

В доме меня первым делом встретил кашель. Сухой, надсадный. При этих звуках появлялось ощущение першения и царапания в горле. Вчерашний выход под дождь не прошёл бесследно — Васька и тут успел нагадить.

Мать с детьми лежали на своих матрасах в полудрёме.

Я не стал будить пациентов. Напротив, тихо, как лис, прокрался к своей фельдшерской раскладке и принялся заряжать капельницы и раскладывать таблетки. Закончив приготовления лекарств, я поставил кипятиться чайник — проснувшемуся семейству потребуется промочить горло тёплым чайком с мёдом.

Приготовив горячий напиток, я тихонечко принёс табуретки к матрасам и расположил на них лекарства. После чего лёгкими движениями растряс мисс Ясеневу. Женщина лениво открыла глаза и улыбнулась.

— Выпейте чайку с таблетками, — я показал на кружку. — А я пока поставлю капельницу.

Как и в прошлый раз, лекарства ожидали пациентов в спичечных коробках. Элли кивнула и протянула мне руку для укола. Одного за другим я будил каждого члена семейства, предлагал промочить горло и устанавливал систему. Через десять минут все трое лежали под капельницами. А меня наполняло удовлетворение.

За спиной раздался стук.

— Есть кто? Хозяйка? Дома сегодня?

Голос был знакомым. Только вчера я его слышал. Это же Матвей Ветров!

Я открыл дверь и приветливо улыбнулся старику:

— Доброе утро. К Ясеневым лучше не ходить. Они гриппуют.

— Ох, Пётр Иванович! — мужчина обомлел от неожиданности.

Собравшись с мыслями, он стал махать руками, указывая в сторону ФАПа, и беззвучно открывал рот:

— А мы там… Это… — мужчина хлопал глазами, всё ещё не веря, что его встретил доктор. — Мне жена велела привести Элли Ясеневу… К ФАПу… Мы там вас, доктор, защищаем!

От удивления я вскинул брови:

— Мы?

— От кого защищаете? — крикнула из комнаты Элли.

Хозяйка беспардонно подслушала наш разговор и теперь проявляла участие. Ветров улыбнулся и вежливо ответил на вопросы. Сначала мне, а после, вытянув шею, — матери братьев.

— Павел Павлович весь хутор собирает на митинг, — с придыханием проговорил старец. В голосе чувствовался трепет и ностальгическое вдохновение. — Петицию будем составлять! Опротив главного врача!

— Это ещё зачем? — от удивления я задал не совсем уместный вопрос. — Когда вы успели? — опомнившись, поправился я.

— Дак это… Сейчас и собираемся… — пожал плечами старик. — Так что Марфе-то передать? — он украдкой посмотрел на меня.

— Передай, что я буду!

В коридоре появилась Элли. В руках она держала штатив с флаконом физа, в вене игла, на лице решимость, которая не предполагает возражений.

— Не очень хорошее решение, — покачал я головой. — Ты серьёзно больна!

— Не очень хорошее решение — бросить в беде единственного человека, который нам помогает, — отрезала женщина. — Я одеваюсь, подождите пару минут, — обратилась она к Ветрову.

Через десять минут мы подходили к моему месту работы. У модульного здания стоял на ящике Пал Палыч. Он держал речь. Его голос в этот момент звучал твёрдо, громко, звучно. От мужчины исходила энергия, которую он разбрасывал по сторонам в активной жестикуляции.

Рядом стояло двое односельчан — Богатырёв и Марфа Ветрова. А со всех сторон к ФАПу стекались люди: Борька и Остап шли со стороны пустыря, мы с Ясеневой и Ветровым — по дороге, перед нами торопилась к месту общего собрания продавщица Галя, а сзади выходила на дорогу Агафья.

Я не верил своим глазам. Ещё неделю назад никто из местных не желали со мной говорить. Это были замкнутые суровые люди, которые не доверяли никому и никого не хотели подпускать. А теперь они все вместе собираются для общего дела. Благородного и немного эгоистичного. Но главное — общего!

На моих глазах формировалось гражданское общество!

— Товарищи! — поприветствовал вновь прибывших бывший председатель колхоза. — Сегодня мы столкнулись с великой несправедливостью! Несправедливостью в вопросе, который касается каждого из нас! Нашего дорогого, всеми любимого товарища Оскорова, врача, который честно делал своё дело, который не запятнал свою честь ни равнодушием, ни корыстью, этого доктора от Бога, сегодня пытаются нагло оболгать! Мы все видели, как он относится к пациентам! Видели его самоотверженность и преданность светлым идеалам, не побоюсь этого слова, социализма!

Мужчина вспомнил прошлые собрания и с готовностью нырнул в них с головой. В нём проснулась прежняя сила и уверенность. Он был вдохновлён и заражал этим вдохновением окружающих. Односельчане кивали головами и изредка выкрикивали слова одобрения. А бледный от страха и удивления Васька приставными шажками отступал к ФАПу.

— Товарищи! Нападки на доктора Оскорова — это не частный случай должностного преступления, это проверка на прочность нашего коллектива, проверка совести каждого из нас!

Товарищи! Нельзя позволить, чтобы административный нажим подменял собой честную оценку труда. Если сегодня мы с вами промолчим, то уже завтра окажемся брошенными на произвол судьбы! Товарищи! Нам терять нечего!

Мы должны собраться и коллективно выступить в защиту честного врача, против злоупотреблений и травли!

Товарищи! Мы не против дисциплины. Мы за дисциплину, но за дисциплину честную, а не за расправу над неугодными! Мы не против администрации. Мы за порядок, при котором администрация с людьми, а главное, с правдой!

Поэтому, товарищи, я предлагаю составить коллективное обращение в администрацию Района и в Министерство здравоохранения области!

Не оставим доктора одного! Потребуем правды! Потребуем справедливого решения!

Люди взорвались аплодисментами.

Я всю свою жизнь брезгливо избегал подобных собраний, стеснялся их, а каждого участника презирал. И вот теперь люди из прошлого, люди со старыми привычками, собрались в мою защиту.

Никого из присутствующих я не просил о заступничестве. Никого не звал и не заставлял. Это был искренний порыв их коллективной совести. Сегодня я выступил свидетелем великого подвига. Настоящего героизма. Героизма, который даётся куда тяжелее, чем привычно воспеваемые подвиги.

— Прошу поочерёдно подходить и оставлять свою подпись! — продолжал Пал Палыч. — Я составлю нужные обращения, подробнейшее описание нашего положения, а также исчерпывающую жалобу на халатность и бездействие руководства больницы! Клянусь, я не успокоюсь, пока не добьюсь справедливости!

За нашими спинами захлопнулась дверь ФАПа. В ней щёлкнул замок — парочка «ревизоров» не рискнула покидать укрытие до