Сталь и хлопок - Руслан Мухич

из кузенов, и, в довершение всего, корзинка засахаренного миндаля с просьбой от седьмой воды на киселе по материнской линии — кажется, мамины кузины, чьё родство я так и не сумел толком отследить, — передать гостинцы от сестёр Робийяр и передать их лично, «раз уж молодой человек всё равно там живёт, а бедняжки давно никого из вас не видели». Я кивнул, пообещал, и тут же забыл об этом поручении, погребённом где-то между вареньем и охотничьим рогом в общей куче вещей, которые предстояло не растерять по дороге. Носильщики таскали всё это с тем же обречённым усердием, что и по прибытии, только теперь, кажется, вздыхали ещё тяжелее.

Роберт вышел проводить нас лично — редкая честь, если судить по тому, как удивлённо приподняла бровь тётя Мэй. Он стоял на платформе прямой, сухой, и когда подошла моя очередь прощаться, сказал коротко, без предисловий, как говорил всегда:

— Мы с Джоном рассмотрели вопрос об увеличении лимита. И в Лондоне, и здесь. Финчли получит новые распоряжения на этой неделе.

Я не сразу нашёлся с ответом — новость была из тех, что стоило бы обсуждать в кабинете за закрытой дверью, а не на перроне под свистки паровоза, но Роберт, судя по всему, не видел разницы между кабинетом и вокзалом, если дело касалось цифр.

— Благодарю, сэр, — сказал я. — Это... своевременно.

— Своевременно, — согласился он сухо, — потому что твои расходы, Генри, растут быстрее, чем я успеваю их одобрять, а быстрее меня в этой семье никто расходов не одобряет. — В его голосе не было ни намёка на шутку, и всё же это было ближе всего к юмору, что я когда-либо слышал от Роберта Лафайетта. — Кроме того, у нас есть партнёры в Нассау — торговый дом, с которым Джон ведёт дела ещё… давно ведет. Через них тоже можно будет кредитоваться, и по ставке ниже, чем у большинства лондонских контор. Я пришлю тебе имя и условия отдельным письмом.

Я постарался, чтобы лицо осталось таким же ровным, каким подобает быть лицу племянника, выслушивающего рутинную деловую новость, но внутри аналитик уже вовсю пересчитывал последствия. Ещё один канал, официальный, дешёвый и притом территориально ближайший к Хигсону, — это меняло расклад значительнее, чем короткая фраза Роберта могла показаться со стороны. Заём у Стаббса больше не выглядел единственным способом свести концы с концами; теперь он выглядел просто первым из нескольких, и от этой мысли где-то внутри полегчало настолько, что я едва не позволил себе улыбнуться прямо на перроне, что было бы решительно не по чину серьёзности момента.

— Это очень кстати, сэр, — сказал я вместо этого. — Благодарю вас и дядю Джона.

— Не меня благодари, — сказал Роберт, уже отворачиваясь к подошедшему кондуктору. — Цифры сами за себя говорят, если их вовремя смотреть. Счастливого пути, Генри.

Поезд тронулся, унося нас обратно в Саванну вместе с горой чемоданов, коробкой варенья, охотничьим рогом и — что было куда ценнее всего перечисленного — тремя новыми кредитными линиями.

* * *

Поезд мерно стучал колёсами, и впервые за неделю в вагоне царила настоящая, ничем не омрачённая тишина — не тревожное молчание Корделии, поклявшейся не разговаривать, а самое обычное, усталое довольство людей, вернувшихся с удачной охоты.

— Что ж, — произнесла тётя Мэй, поправляя шаль на коленях с видом человека, подводящего итоги квартала, — поездку в целом можно считать успешной. Корделия показала себя приличной барышней, хотя временами и излишне разговорчивой. Ты, Генри, не опозорил фамилию, хотя определённо добавил мне пару седых волос своим рассказом про шляпки. В целом же — я довольна.

— Благодарю, тётя, — сказал я со всей возможной скромностью.

Корделия, сидевшая напротив, до этой минуты безмятежно смотревшая в окно, вдруг слегка порозовела и произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь, тем деланно-небрежным тоном, каким пытаются скрыть, что фраза готовилась заранее:

— А мне понравился тот артиллерист. Племянник Пикенсов. Лейтенант... как его... Альберт, кажется — она изо всех сил старалась показать, что не запомнила его имя. Получилось из рук вон плохо, потому что в купе на секунду стало так тихо, что стук колёс показался оглушительным.

— Корделия Лафайетт, — произнесла скандализованная тётя Мэй тоном, каким объявляют о начале дуэли, — о подобных симпатиях не говорят вслух. Тем более при мужчинах. Даже при собственном брате, будь он трижды снисходителен к твоим глупостям. Это в высшей степени неприлично, и я поражена, что мне вообще приходится объяснять тебе столь очевидные вещи.

Она произнесла это со всей полагающейся суровостью, но я, наблюдавший за ней достаточно долго, чтобы различать оттенки её интонаций, уловил в самом конце фразы едва заметное смягчение — тот же тон, каким она, наверное, отчитывала собственных детей за шалости, которые втайне находила забавными.

— Прости, тётя, — сказала Корделия, опустив глаза с видом, куда менее раскаянным, чем того требовали приличия.

— Впрочем, — продолжила Мэй после паузы, уже другим голосом, почти игривым, — должна признать: молодой человек держится безупречно, из хорошей семьи, и артиллерия — не самый худший род службы, если уж выбирать среди военных. У него, по крайней мере, есть манеры, чего не скажешь о большинстве кавалеристов, воображающих себя героями только оттого, что умеют держаться в седле. — Она бросила на племянницу короткий, почти одобрительный взгляд. — У тебя недурной вкус, милая. Признаю.

Корделия просияла так, будто ей вручили орден.

— Впрочем, — тут же добавила Мэй, возвращая себе прежнюю чопорность, — это ровным счётом ничего не решает. Выбором мужа для тебя займутся твой отец и дядя Джон, когда сочтут нужным, и не раньше. Твои симпатии, дорогая, — это информация к сведению, а не потакание капризам. Так что не спеши вышивать инициалы на платках.

— Да, тётя, — сказала Корделия уже совершенно счастливым голосом, из чего я заключил, что информация, принятая к сведению, её вполне устраивает в качестве первого шага.

Ужинали на веранде — идея матери, воспользовавшейся первым по-настоящему тёплым майским вечером, чтобы вытащить всю семью на воздух. Столы вынесли в сад, фонари развесили между магнолиями, доктора Рейнольдса усадили по правую руку от отца в знак особого расположения, а сёстры, отобедав раньше положенного из-за нетерпения, гоняли волан на лужайке под возмущённые окрики Хэтти, следившей, чтобы никто не порвал платье. Воздух пах жасмином и печёной уткой, где-то в кустах стрекотали первые в этом году цикады, и всё это вместе выглядело настолько безмятежно, что аналитик во мне, привыкший не доверять безмятежности дольше десяти минут, невольно насторожился заранее, ещё до того, как