Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Генри, — произнесла она тем тоном, каким обычно объясняют азбуку слабоумным, — позволь просветить тебя относительно того, как устроена жизнь в приличном обществе, раз уж твоё воспитание, по всей видимости, обошло эту тему стороной. Неделя визитов подразумевает не одно платье, а гардероб на каждое время дня: утреннее для завтрака, дневное для визитов, вечернее для обедов, и это не считая перемен на случай дождя, траура, если, не дай бог, кто-то из общих знакомых успеет скончаться за время нашего пребывания, и отдельно — на случай внезапного приглашения, потому что отказаться будет неприлично, а прийти в том же платье, что вчера, — вдвойне.

Она сделала паузу, ровно такую, чтобы я успел осознать глубину собственного невежества, и продолжила, не давая мне вставить ни слова:

— В Бостоне, в доме моего отца, было заведено: на каждый визит — отдельная карточка платья, и одевались мы соответственно, потому что являться всюду в одном и том же — это, Генри, объявление всему свету, что у семьи туго с деньгами или, что ещё хуже, туго с воспитанием. У Кэботов такого не бывало никогда. — Она смерила меня взглядом, каким смотрят на неудачно сшитый сюртук. — Что до тебя самого, я надеюсь, ты хотя бы догадался взять больше одного галстука. Мужчине в приличном обществе полагается менять их не реже, чем даме — веера, и уж точно не носить один и тот же два дня подряд на глазах у одних и тех же людей — это читается как неряшливость либо как бедность, а ни то ни другое Лафайеттам не к лицу.

Я честно попытался припомнить, сколько галстуков лежит в моих саквояжах, и решил, что ответ лучше оставить при себе.

— Понял, тётя, — сказал я вместо этого. — Прошу прощения за вопрос.

— Извинение принято, — сказала она с той же ледяной благосклонностью, с какой судья принимает признание вины, не облегчающее приговора. — Впредь избавь меня от необходимости объяснять очевидное.

Корделия за её спиной, до этого хранившая героическое молчание, не выдержала и издала звук, подозрительно похожий на смешок, тут же замаскированный под кашель. Тётя Мэй немедленно развернулась к ней с прищуром, способным заморозить чайник, но племянница успела вновь принять вид великомученицы прежде, чем обвинение было сформулировано вслух. Кондуктор прокричал что-то о посадке, носильщики удвоили усилия, а я продолжал смотреть на гору чемоданов, медленно перекочёвывающую в багажный вагон.

— Не понимаю, зачем вообще было садиться в эту дымящую, воняющую углём махину, — произнесла тётя Мэй, опускаясь на сиденье с видом христианки, ожидающей выхода льва на арену. — В моё время люди путешествовали в приличных экипажах, где можно было дышать свежим воздухом, а не сажей и трястись, будто в телеге зеленщика.

— Но это же прямо новая железная дорога, тётя, — вырвалось у Корделии, прежде чем она успела вспомнить о собственном обете молчания. — Её только-только достроили, я читала в газете! Говорят, теперь до Чарльстона не сутки, а всего несколько часов, представляете...

Она осеклась на полуслове, поняв слишком поздно, что нарушила сразу два собственных зарока: не разговаривать и не проявлять интереса ни к чему, имеющему отношение к этой поездке. Тётя Мэй повернула к ней голову медленно, с неотвратимой обстоятельностью, как поворачивается орудие главного калибра, и одарила взглядом, который я мысленно, не удержавшись, окрестил взглядом для врага народа — оборот, конечно, куда более старый, чем можно было бы подумать: ещё римские юристы знали своих hostis publicus, а якобинцы во времена Революции превратили это почти в официальный термин задолго до того, как парой веков позже его возьмёт на вооружение один куда менее изящный режим. Но по смыслу и интонации, с какой тётя Мэй смотрела на племянницу в эту секунду, оборот подходил идеально, из какой бы эпохи его ни одолжить.

— Корделия, — произнесла тётя Мэй с ледяным терпением, — восторгаться техническими новшествами — занятие, приличествующее жестянщикам и газетчикам, но никак не девушке из хорошей семьи. Молодой человек, ищущий супругу, желает видеть в ней сдержанность и вкус, а не осведомлённость о том, сколько там понастроили рельсов и амбаров. Впредь избавь меня от подобных заявлений хотя бы в Чарльстоне, иначе я буду крайне разочарована.

Корделия послушно сомкнула губы, но взгляд, брошенный ею в окно, на пролетающие мимо сосны и рыжую от глины насыпь, остался прежним — жадным, любопытным, совершенно не сдержанным ни в чём. Я сделал вид, что поглощён созерцанием пейзажа, и подумал, что поездка, пожалуй, обещает вымотать меня сильнее, чем весь отчёт дяде Роберту.

* * *

Чарльстонский вокзал встретил нас гулом, не уступавшим саваннскому, разве что звучавшим чуть иначе: акцент здесь был жёстче, отрывистее, без того тягучего южного распева, к которому я уже успел привыкнуть. На платформе, среди шляп и клубов пара, толпилась встречающая делегация: две дальние родственницы по линии Лакасеттов, представившиеся с такой скоростью, что я не успел удержать в памяти ни одного имени, и высокий, невозмутимый кучер в ливрее, отрекомендовавшийся человеком дяди Роберта.

Кучер оказался предусмотрительнее нас всех вместе взятых. Пока мы выбирались из вагона, он уже успел пригнать к перрону отдельный грузовой экипаж — специально под чемоданы, — и рядом с ним стояли трое чернокожих, молча дожидавшихся команды, чтобы взяться за сундуки. Тётя Мэй, обозревавшая всю эту сцену с высоты своего неизменного достоинства, впервые за день произнесла что-то похожее на одобрение.

— Вот это разумно, — сказала она, кивая на грузчиков. — Роберт всегда отличался здравым смыслом. Не то что некоторые, кто нанимает первых попавшихся вольных негров таскать вещи. — Она произнесла это слово с той же брезгливой чёткостью, с какой произносила «Юг» в разговорах. — Наёмные ничего своего не берегут: и порвут, и украдут, если недоглядеть, а потом изволь ещё пороть чужого или вешать, то, что тебе не принадлежит, — сплошной убыток и никакой пользы.

Она сказала это обычным тоном, каким рассуждала о качестве упаковки для фарфора, и тут же отвернулась, чтобы отдать распоряжение насчёт шляпных коробок, полностью удовлетворённая исчерпанностью темы.

Меня слегка передёрнуло — не физически, тело осталось спокойным, ровно настолько, насколько ему и полагалось быть в подобной сцене, привычной для него, как дождь. Передёрнуло что-то другое, то, что в этом теле было безраздельно моим и только моим, не унаследованным ни от какого Генри. Я смотрел на трёх мужчин, безмолвно перетаскивающих чужие вещи под чужим взглядом, слушал, как женщина, которую я называл тётей, обсуждает их с той же интонацией, с