Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Случилось это у калитки. Сначала я услышал голос — задыхающийся, срывающийся, — а потом увидел саму женщину: молодую, но уже иссушенную той особой бедностью, что старит быстрее любых лет, в застиранном платье, с волосами, выбившимися из-под чепца, и с лицом, распухшим от слёз настолько, что глаза превратились в две узкие щели. За её юбку цеплялся чумазый мальчонка лет пяти, босой, перепуганный, прижимавшийся к матери так, будто весь мир вокруг состоял исключительно из опасностей.

— Мисс Агата! — выкрикнула она, минуя лакея, попытавшегося её остановить, и падая чуть ли не на колени прямо на садовую дорожку. — Мисс Агата, ради Христа, помогите! Я отработаю, где скажете отработаю, хоть до смерти, только помогите!

Мать поднялась из-за стола, встревоженная и уже начавшая распоряжаться, чтобы женщину усадили и дали воды, но та не садилась, продолжая говорить сбивчиво, взахлёб, будто боялась, что её остановят прежде, чем она успеет договорить главное.

— Муж мой, мисс Агата, Джейкоб, он на пороховом заводе работает, у мистера Генри, — она кивнула в мою сторону, даже не глядя, будто имя было достаточным паролем, всё объяснявшим — руку порезал ещё на той неделе, о железку какую-то, ерунда была, царапина просто, а теперь... — голос её сорвался в рыдание, — теперь рука вся чёрная, жар такой, что бредит, не узнаёт никого, а у нас трое детей, мисс Агата, младшему и пяти нет, если Джейкоб помрёт, мы ж все с голоду помрём, некому будет кормить...

Мальчик у её ног заплакал, тихо, беззвучным плачем, как плачут дети, слишком долго слушавшие плач взрослых.

За столом воцарилась тишина, что бывает, когда идиллия натыкается на что-то, чему в там не находится места. Сёстры на лужайке замерли с воланом в воздухе. Отец отложил вилку. Доктор Рейнольдс, до этого мирно потягивавший вино, поднялся первым, ещё до того, как кто-либо успел его позвать, — привычка человека, для которого подобные сцены давно стали частью профессии, а не исключением из вечернего распорядка.

— Как давно порез, — спросил он коротко, без предисловий, тем сухим клиническим тоном, каким врачи переключаются с ужина на работу быстрее, чем успевает остыть суп. — И как давно жар?

— Порезался в среду, — всхлипнула женщина. — Жар со вчерашнего утра начался, а к вечеру уже бредить стал. Рука распухла вся, чёрная почти, от локтя и выше, и полосы такие красные, вверх по плечу пошли...

Доктор Рейнольдс слушал, слегка кивая, и по тому, как двигались его брови, я видел — он уже поставил диагноз, ещё не притронувшись к пациенту, и диагноз этот ему не нравился.

— Красные полосы вверх от раны, — повторил он, скорее себе, чем нам. — Заражение пошло по крови, судя по всему, давно. — Он повернулся к женщине, и голос его смягчился ровно настолько, насколько позволяла необходимость сказать то, что он собирался сказать. — Я посмотрю его, разумеется. Но, милочка, готовьтесь к худшему. Когда рука чернеет и жар держится вторые сутки с бредом — редко кто выкарабкивается. Очень редко.

Женщина издала звук, который невозможно было записать буквами, — не крик и не рыдание, а нечто среднее, вырвавшееся сразу из груди и из горла, и мальчик у её ног заплакал громче, вцепившись в подол матери обеими руками.

Я сидел за столом, глядя на эту сцену, и думал одну-единственную мысль, ясную и холодную, как всё, что рождалось во мне в подобные минуты: у меня в аптеке, в тёмных склянках, стоит жидкость, которая, возможно, — именно возможно, не наверняка, — способна сделать то, чего не может сделать вся медицина девятнадцатого века вместе взятая. И я знал, глядя на плачущего мальчика, что не смогу промолчать об этом, даже если бы захотел.

— Мадам, — сказал я вполголоса, наклоняясь к рыдающей женщине, но краем глаза не упуская доктора Рейнольдса, — прежде чем вы понадеетесь, я должен сказать прямо: то, что я предложу, не лекарство в привычном смысле. Это эксперимент. У доктора Шульца, моего компаньона в аптеке, есть средство, которое он испытывал последние месяцы и которое, возможно, способно помочь при подобном заражении. Возможно. Я не обещаю исцеления, я обещаю попытку, и вы вправе отказаться.

Доктор Рейнольдс, до этого молча наблюдавший за сценой, при слове «эксперимент» издал короткий, недовольный смешок — каким опытные специалисты встречают всё, что не проходили в университете.

— Средство — сказал он, поворачиваясь ко мне уже без прежней мягкости. — Мистер Лафайетт, при всём уважении к вашему компаньону и его диплому, я повидал за свою практику достаточно подобных «средств», чтобы знать им цену. То индейские коренья от лихорадки, то настойки, которые продают вразнос с телеги вместе с зубным порошком, то заговорённая вода от какой-нибудь чернокожей знахарки, в которую верят даже белые, если отчаются достаточно сильно. Всё это суеверия, мистер Лафайетт, чистой воды суеверия, обёрнутое в красивые слова, чтобы отчаявшиеся люди платили за пустую надежду. Вы человек образованный, читали, я знаю, немало — как вы, скажите на милость, можете верить в подобное?

— Я не верю в заговорённую воду, доктор, — сказал я ровно. — И то, что предлагает доктор Шульц, не с телеги и не от знахарки. Он химик, обученный в Лейпциге, и то, что у него в склянках, — не заговор, а вещество, выделенное из плесени определённого вида, испытанное на животных с заражением сходной природы. Из тех, овец и коз, которых он лечил этим составом, выжило кратно больше, чем из тех, кого не лечил. Это не чудо, доктор, это статистика, хоть и небольшая. Я прошу не веры, а разрешения попробовать то, что уже показало результат хоть на ком-то, прежде чем мы окончательно спишем этого человека со счетов.

Рейнольдс смотрел на меня долго, и в его взгляде боролись две вещи разом: профессиональное презрение к шарлатанству и то самое любопытство, какое я уже видел однажды у Дюкло на палубе «Кассандры» — любопытство человека, наткнувшегося на нечто, чего он не может сразу отнести ни к одной знакомой ему полке.

— Плесень, — повторил он с сомнением, будто пробуя слово на вкус. — Что ж. Человек и без того не жилец, если верить моим годам практики. Хуже вашей плесенью ему не сделаете — разве что до срока прикончите, но и это, по совести, разница небольшая. — Он взял шляпу и трость с той решительностью, с какой врачи принимают решения, даже не будучи до конца в них уверены. — Едем к больному сейчас же, — сказал он, поднимаясь из-за стола так резко, что зазвенели приборы. — Аптека потом. Каждый час на счету, если то, что вы описали