Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Я обернулся, ища глазами кого-нибудь из младшей прислуги, и увидел Лина — того мальчишку, вечно попадавшего под горячую руку Хэтти, — застывшего у кухонной двери с широко раскрытыми от любопытства глазами.

— Эй, малец! — крикнул я, и он подскочил так, будто его окликнул сам архангел. — Бегом к аптеке Лафайетт, знаешь дорогу?

— Знаю, мистер Генри!

— Скажешь доктору Шульцу: срочно, заражение крови у взрослого мужчины, нужны шприц, весь запас лекарства, что есть в тёмных склянках, и его записи по овцам — все, что вылечились, не забудь про записи, слышишь? Пусть сам едет следом, на моей лошади, если моя свободна, или на любой другой. Повтори.

Он повторил, запинаясь через слово, но верно, и рванул с места так, что пыль полетела из-под босых пяток — мальчишка одиннадцати лет, для которого возможность бежать со всех ног по важному поручению самого мистера Генри была, судя по его лицу, едва ли не праздником, несмотря на весь ужас произнесённых слов.

Доктор Рейнольдс уже стоял у экипажа с тростью в руке, наблюдая за этой сценой с тем же непроницаемым выражением, с каким слушал меня за столом, — не одобрение, но и не прежнее презрение, а что-то посередине, вроде осторожного пересмотра первоначального суждения.

— Быстро соображаете, мистер Лафайетт, — заметил он, забираясь в экипаж. — Не по годам.

Кучер щёлкнул поводьями, и мы покатили в сторону рабочего квартала за пороховым заводом — туда, где вдоль немощёной улицы теснились низкие дощатые домишки, где пахло не жасмином и не жареной курицей, а дымом, отхожими ямами и той бедностью, которая одинаково узнаваема что в Саванне девятнадцатого века, что в любом другом времени и месте, где я успел побывать.

Хижина стояла третьей от края улицы — покосившаяся, дощатая, с прохудившейся крышей, залатанной кое-как дранкой, и с единственным окном, затянутым промасленной бумагой вместо стекла. Внутри пахло потом, застарелой золой и чем-то ещё, сладковато-тяжёлым, что я уже научился узнавать по кабинету Шульца в декабре: запах гниющей плоти.

Я узнал его сразу, ещё прежде, чем женщина назвала имя мужа, — узнал по тому смутному ощущению, с каким узнаёшь однажды виденное лицо в толпе. Джейкоб Петтигрю. Я нанимал его лично, одного из очень немногих: в тот день, ещё в январе, я обходил цеха и заглянул в конторку к человеку, ведавшему наймом, и тот, перебирая список, ткнул пальцем в это имя и сказал что-то вроде «этот аккуратный, много не пьёт, не опаздывает». Позже, уже в разговоре с Рэнсомом о том, кого можно допускать к промывке хлопка, я слышал его фамилию снова — «Петтигрю толковый, руки не дрожат, доверяю ему больше половины остальных». Тогда это была строка в списке, одна из полусотни. Сейчас это оказалось человеком, лежащим на грязном тюфяке в углу единственной комнаты, где ютилась вся его семья.

Он был в сознании ровно настолько, чтобы бормотать что-то несвязное, мечась на тюфяке от жара. Левая рука, от кисти почти до локтя, была чёрной, вздутой, с расходящимися вверх багровыми полосами, а от кожи шёл сладковатый смрад. Дышал он часто и неглубоко, лицо горело, губы потрескались.

Две девочки, старшие из троих детей, — одной было лет восемь, другой не больше шести, — сидели тут же, прижавшись к отцу с двух сторон, обнимая его исхудавшими ручонками так, будто одним этим объятием могли удержать его на этом свете. Они не рыдали в голос — плакали тихо, тем сдержанным, вымученным плачем, каким плачут дети, слишком рано понявшие, что слёзы ничего не меняют, но не плакать всё равно не могут. Мать, приехавшая следом в собственном экипаже — она настояла на этом сама, едва узнав, в чём дело, — вошла в хижину и остановилась на пороге, обводя комнату спокойным, оценивающим взглядом. В этом взгляде не было ни брезгливости, ни жалости в привычном понимании этого слова — только то ровное, привычное сочувствие, с каким состоятельная южная дама воспринимает бедность арендатора или работника: как погоду, как часть устройства мира, требующую участия, но не удивления.

— Боже правый, — сказала она тихо, оглядывая земляной пол, единственный колченогий стол, пустой очаг. — Как же вы тут живёте, милая.

Меня царапнуло не столько само это зрелище — я уже видел достаточно нищеты в этом веке, чтобы не удивляться, — сколько именно эта интонация, спокойная, почти светская, будто мать делала замечание о плохо подстриженной изгороди у соседей. Она не была жестокой женщиной, я знал это твёрдо, она была по-настоящему добра, готова была помогать, кормить, лечить — и всё же нищета этой семьи укладывалась в её сознании в ту же категорию, что и плохая погода: достойную сочувствия, но не способную по-настоящему её задеть. Человек, который платил этой семье жалованье, стоял тут же, рядом с ней, и вся разница между её невозмутимостью и моим внутренним холодом заключалась ровно в том, что я до сих пор не мог отделаться от простой арифметики: жалованья, которое я платил Петтигрю, не хватало даже на то, чтобы залатать крышу над головами его собственных детей.

Доктор Рейнольдс, не тратя времени на подобные размышления, уже склонился над больным, ощупывая распухшую руку и считая пульс по карманным часам, и лицо его, когда он выпрямился, было мрачнее, чем за весь ужин.

— Полосы дошли почти до локтя, — сказал он тихо, обращаясь ко мне одному. — Ещё сутки, может, чуть больше. Где ваш немец с его плесенью, мистер Лафайетт? Если и пробовать, то сейчас, а не завтра.

Шульц явился меньше, чем через полчаса — взмыленный, без сюртука, с саквояжем в одной руке и деревянным ящичком в другой, из которого торчали горлышки тёмных склянок. За ним, запыхавшийся и гордый собой сверх всякой меры, вбежал Лин, судя по всему, проделавший весь путь бегом в оба конца.

— Успел? — выдохнул Шульц вместо приветствия, ставя ящик на колченогий стол и не тратя времени на реверансы. — Герр Лафайетт, я взял всё, что было готово, и записи, как вы просили.

Он раскрыл потрёпанную тетрадь, исписанную его тесным немецким почерком, и протянул её Рейнольдсу без единого слова объяснения — жест, красноречивее любой речи: вот данные, судите сами. Рейнольдс взял тетрадь, поднёс ближе к свече и погрузился в чтение с той же сосредоточенностью, с какой изучал бы медицинский журнал.

Пока он читал, Шульц опустился на колени рядом с тюфяком и принялся осматривать больного — ощупывал распухшую руку, оттягивал веко, слушал дыхание, приложив ухо прямо к груди, поскольку стетоскопа в его саквояже не оказалось. Через несколько