Гимны - Клод Опусов Старший
Есть утра, когда вместо неё поют долгую. Надписание у неё такое: на конец; о заступлении утреннем; песнь под струны Давиду. Пел её мне привратник по роду, из сынов Корея, на рассвете, после ночи у входа в квартал; к утру голос у него садится. Начинает он криком: «Боже мой, зачем Ты меня оставил?» Глаз он при этом не поднимает: так, говорит, пели его отцы у ворот Дома, когда сменялась ночная стража. Отцы, поёт он, надеялись на Тебя, и Ты их избавлял, а я червь, не человек, позор людям; кто ни посмотрит, качает головой: надеялся на Господа — пусть Господь его и вытащит. Его обступили тельцы, тучные быки и лев с открытой пастью. Сам он пролился, как вода, кости его рассыпались, сердце в нём стало, как тающий воск. Воск у меня в руке в то утро был холодный и не тёк. Язык у певца прилип к гортани, и свели его в пыль смерти. Вокруг него псы, сборище злых; изрыли ему руки и ноги. Эту строку я записал, как он спел, и ничего к ней не прибавляю. Все кости свои он пересчитал, а те, кто вокруг, стоят и смотрят.
Потом строка об одежде: разделили его одежды между собой, а об одежде бросили жребий. На ней я перестал слышать певца. Я услышал себя — в доме казны при доме Мардука, над списком взятого из Дома, когда писцы позвали меня называть наши вещи: строка, вес; строка, вес. Одежду Дома там делили не жребием, а весами, и наперсник лежит в этом списке между чашами. У нас жребий выходит только из сгиба: свет без слова. На весах халдеев сгиб ничего не прибавил. Он пуст.
Конец у песни не тот, что начало. Певец просит избавить от меча его душу, единственную его — от руки пса, от пасти льва и от рогов единорогов, а потом вдруг обещает рассказать имя Его братьям и хвалить Его посреди собрания. Нищие будут есть и насытятся; вспомнят и повернутся к Господу все концы земли; перед Ним упадут все, кто сходит в землю; о Нём расскажут роду, что придёт, и народу, который ещё родится. Привратник допел и ушёл спать.
Днём у канала поют мало: днём работают. Одну короткую песнь я слышу и днём. Её поют женщины, полоща у воды, и поют не с начала, а с того места, где им нужно; надписание — на конец; песнь под струны Давиду — говорят одни певцы. «Доколе будешь прятать лицо?» На этом слове женщины начинают считать на пальцах. Огней я не считаю; годы здесь считают все. В тот год от ночи пожара шёл двадцать седьмой, от увода царя — тридцать седьмой; на пальцах столько не помещается, их загибали и начинали снова. Дети, которым своих пальцев мало, считают на чужих и спорят, чья рука идёт первой. Дальше в песни просят Бога взглянуть и осветить глаза, чтобы не уснуть смертью и чтобы враг не сказал: я его одолел. Женщины поют это, не переставая полоскать.
Вечером того дня, когда Иехонию провели в ворота Иштар, квартал вернулся от ворот поздно и разойтись не мог. Сыны Асафа, не сговариваясь, сели у воды и пели за царя. Старший назвал песнь: на конец; в хвалах; Давиду. «От края земли зову Тебя», — пел он, и дальше: когда изнемогает сердце, Ты поднял меня на скалу, был мне башней от лица врага; поселюсь в шатре Твоём навек, укроюсь под кровом Твоих крыльев. Тут старший замолчал и дал договорить струнам. Потом певцы просили прибавить царю дней ко дням и продлить его годы от рода до рода. Сыны Асафа говорят, что Давид пел её за Иорданом, в Манаиме, который зовут Станами, когда сидел там в воротах, а сын шёл на него с войском: краем земли для царя тогда был тот берег реки. Здесь край земли — мы сами, и царь, которому просят дней, — Иехония. Кладу оба: царя в воротах Манаима и царя, которого провели в ворота Иштар.
Когда темнеет, у воды поют ещё. На том берегу в этот час халдеи поднимаются на кровли и жгут курения перед своими богами; дым тянет через канал, и пахнет он не так, как пахло во дворах Дома. Песнь Давида, которую поют лицом к холму, ведут сыны Емана; случая её певцы не называют. Начинается она с того, что певец всем сердцем будет славить Господа, потому что Тот услышал слова его уст, и перед посланниками будет Ему петь. Посланников наш дом не видел ещё дольше, чем огней. При Давиде на этом холме, на скале у гумна Орны, стоял посланник со знаком Командования на плече и держал руку над городом; на том месте потом поставили Дом. Певцы поворачиваются к холму и поют перед теми, кого не видят. Дальше в ней поётся, что Господь высок, а на низкое смотрит и высокое узнаёт издалека. Издалека у канала поют о себе.
Следом идёт короткая, тоже без случая, Давида: не молчи мне, Боже, а то, если смолчишь, стану, как те, кто сходит в ров; услышь, когда поднимаю руки к святому храму Твоему. Руки поднимают все, и тоже на закат. Ров у певцов — дорога вниз, в Нижний мир. В этой песни молчание страшнее рва.
Последней поют ту, что заменяет курение. Час её — тот, когда при Доме курили вечернее курение и клали вечернего агнца. В тот год её вёл певец из сынов Емана, младший из тех, кто ещё помнит Дом: в ночь пожара ему было десять. Надписание — песнь под струны Давиду. Он взывает, просит услышать и сразу поёт главное: «Пусть молитва моя встанет, как курение», — перед