Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Глава девятая, в которой семья Генри празднует Рождество

В Саванну я вернулся двадцать второго декабря, под вечер, с последним прибывшим из Нью-Йорка пароходом. Город стоял в гирляндах из сосновых веток и остролиста, в окнах горели свечи, где-то пели, и воздух пах жжёным сахаром и дымом каминов. После ледяной ливерпульской сырости даже сырой ветер с реки казался ласковым. Хэтти встретила меня в дверях. Она не сказала ни слова, только оглядела с головы до ног, ткнула пальцем в мои впалые щёки и вынесла приговор одним вздохом: откармливать. Мать заплакала, сёстры повисли на шее, Лавиния украдкой проверила, не смотрю ли я по-прежнему «по-другому», и осталась довольна результатами наблюдения. Я успел выпить полчашки кофе, когда в холл вошёл посыльный в чёрной куртке.

— Мистер Джон просят мистера Генри в контору. Сегодня. Сейчас.

Хэтти пробормотала что-то нелестное о людях, которые не дают человеку нормально поесть в сочельник, но кофейник унесла молча.

В кабинет на третьем этаже я поднимался с тем чувством, какое бывает у школьника, вызванного к директору после каникул. Аналитик перебирал возможные грехи: слишком быстрый оборот в страховой, кредитная линия под хлопок Йеремии, Рэнсом с его двумястами фунтами долга, записанными на мой счёт. Тело, разумеется, уже готовилось краснеть. Дверь мне открыл Эллис и тут же исчез. Они сидели все трое. Дядя Джон в кресле у стола, прямой, как всегда, с руками, сцепленными на набалдашнике трости. Роберт, приехавший из Чарльстона, у окна, с бумагами на коленях и лицом человека, который дважды перепроверил каждую цифру и остался недоволен только тем, что придраться не к чему. И отец. Отец стоял у камина, заложив руки за спину.

И он улыбался. Я остановился на пороге. Это надо было видеть. Не то чтобы улыбка была широкой: уголки губ поднялись на четверть дюйма, складки у рта сместились, лёд в глазах подтаял на пару градусов. Но на этом лице, которое я привык видеть высеченным из гранита, такое выражение выглядело как если бы башня главного калибра линкора вдруг довольно замурлыкала. Она не стреляла, не разворачивалась и ничем не грозила, а просто стояла и была довольна, и от этого всем вокруг делалось слегка не по себе.

— Закрой дверь, Генри, — сказал дядя Джон.

Я закрыл.

— Садись.

Я сел, на самый краешек, и стал ждать. Дядя Джон помолчал, глядя на меня своими светлыми холодными глазами. Казначей шелестнул бумагами. Отец не шелохнулся.

— Роберт, продолжай — сказал дядя Джон.

— Страховая, — заговорил дядя Роберт скучным голосом, не поднимая глаз от бумаг — Впервые за три года контора закрыла квартал в прибыли, хоть в какой-то, и больше, чем всё, что контора наработала за предыдущие годы вместе взятые. Впрочем, это неудивительно, потому что за эти три года были сплошь убытки. Все убыточные полисы отсечены, резервы созданы, перестрахование с приличными конторами заключено. Комиссионные конторы сводят баланс впервые с пятьдесят пятого. Залог по хлопку закрыт на условиях, которые «Барингс» называет, цитирую, «неожиданно разумными». — Он наконец поднял глаза и посмотрел на меня поверх очков.

От казначея Роберта Лафайетта это звучало как гимн. Дядя Джон кивнул. Помолчал ещё немного, и в этой паузе я отчётливо услышал, как в углу тикают часы.

— Ты сделал то, что я просил, — сказал он. — И даже больше.

Он снова замолчал. Я ждал продолжения: «но». Какого-нибудь «но» непременно должно было последовать.

— Молодец, — сказал дядя Джон.

Всё. Одно слово. Я сидел и ждал, не будет ли добавления, и только через несколько секунд понял, что добавления не будет. Что это и есть вся речь. И тут я увидел лица. Казначей Роберт, сухой и невозмутимый, медленно снял очки и принялся протирать их платком, чего за ним, судя по его же взгляду, не водилось. Отец у камина выпрямился ещё на дюйм и перевёл взгляд на меня, и в нём было что-то, чего я не видел ни в кабинете, ни в карете, ни у забора на пустыре, ни умирающим. Гордость. Сдержанная, скромная, без единого слова.

Если бы это происходило на стадионе, трибуны встали бы в полном составе, и шарфы летели бы в небо до самой темноты, а комментатор охрип бы, выкрикивая имя нападающего. Здесь же не шевельнулся никто, и от этой тишины закладывало уши сильнее, чем от рёва восьмидесяти тысяч глоток. Тело моё, конечно, не выдержало. Оно покраснело до корней волос, ладони вспотели, а горло сжалось, и на секунду мне показалось, что я расплачусь прямо в кресле дяди Джона, что было бы совершенно неуместно. Аналитик в моей голове невозмутимо отметил: «Личность и тело сливаются. Реакция на одобрение отца принадлежит нам обоим».

— Спасибо, сэр, — сказал я, и голос прозвучал почти ровно.

— Не за что, — отозвался дядя Джон. — Хорошая работа. — Он повернулся к отцу. — Уильям, завтра у нас Рождество. Ты, надеюсь, не собираешься прятать мальчика от семьи?

— Не собираюсь, Джон, — ответил отец. И улыбнулся ещё раз, уже открыто, на полдюйма шире.

* * *

Аптеку я открыл ключом, который Шульц вручил мне ещё осенью, шутя, что запирать всё равно нечего. Было двадцать шестое декабря, вторая половина дня, город отсыпался после Рождества, и на пустой улице слышались только далёкие колокола и лошадиные копыта.

Внутри пахло не камфорой и мятой. Пахло горячим стеклом, спиртом и чем-то сладковато-землистым, как в погребе, где долго стояли яблоки. Пыльные банки на полках по-прежнему были на местах, но прилавок сдвинули к стене, а в глубине зала, у окна, где было больше всего света, выстроилась целая линия: колбы, плоские стеклянные блюдца, накрытые притёртыми крышками, ряды пробирок в деревянных штативах, на каждой этикетка мелким немецким почерком. Перегородка в лабораторию стояла распахнутой настежь.

Шульц ждал за столом у окна. Он похудел, глаза покраснели, на рукаве жилета темнело пятно, и вид у него был как у человека, который три месяца спал урывками и не жаловался, потому что было некогда. Он не встал, не поздоровался как следует, только кивнул на стул.

— Герр Лафайетт, счастливого Рождества. Садитесь. Я хотел бы, чтобы вы увидели кое-что, прежде чем я что-нибудь скажу.

Он не написал мне про это ни слова. Я понял это только сейчас: в его письмах в Ливерпуль, аккуратных, деловитых, было про реактивы, про счета, про мансарду, и ни строчки про то, ради чего всё это затевалось. Он берёг это, как берегут яйцо, боясь, что от лишнего слова скорлупа треснет.

На столе стоял микроскоп, добротный, с латунным тубусом, и рядом