Сталь и хлопок - Руслан Мухич
Кроме журнала и правил я ввёл в конторе ещё несколько вещей, которые в двадцать первом веке считаются азбукой, а здесь выглядели причудой. Над столом Дженкинса появилась таблица, где по каждому судну, порту, сезону и шкиперу считалось, сколько мы получили в премиях и сколько выплатили, и старые андеррайтеры из соседних контор сначала посмеивались над «бухгалтерской забавой», а через полгода стали просить копию. Я ограничил долю капитала, которую можно рискнуть на одно судно или один порт, чтобы одна штормовая неделя в Ирландском море не вытрясла кассу. Тот, кто принимал риск, перестал платить претензии и вести книги, а крупные выплаты стали подписывать двое. Раз в месяц мне на стол ложилась одна страница с премиями, выплатами и главными рисками, и читал я её так же, как когда-то читал отчёты по портфелю. Честные претензии мы платили в течение недели, и об этом быстро узнали в порту.
Забегая вперёд, должен не без гордости сказать, что эти немудрёные меры привели к тому, что через год контора, фиксировавшая три года подряд убытки, принесла прибыль в шесть раз больше, чем самая удачная её година за всю историю. Капитаны, прежде обходившие нас стороной, шли к нам сами.
Вечером я сидел в номере гостиницы на Лорд-стрит, камин дымил, но не грел, и вся его польза сводилась к тому, что от него несло углём. Пар изо рта я, конечно, не пускал, но был к этому близок. Смотрел на карту Атлантики, приколотую к стене булавками от шляпок, и думал о блокаде.
Я знал, что она будет. Знал, что через полтора года Север перекроет южные порты, хлопок застрянет на пристанях, а всё, что Югу нужно для войны, от лекарств до селитры, придётся возить в обход кордона, ночью, без огней, на быстрых серых пароходах, которые Конфедерации предстоит строить и покупать в панике и втридорога. Мне же было нужно оказаться там раньше всех остальных. Значит, мысль была простая, хотя и громоздкая. Суда потом. Сначала дорога: британская вывеска, деньги, которые ходят по трассе быстрее грузов, склады в Нассау и Гаване, агенты, которые торгуют сахаром и ромом и ни о чём другом не помышляют. Если война начнётся, у меня будет готовая дорога, по которой остаётся пустить корабли. Если не начнётся, останется обычная торговля, тоже неплохо.
Напротив, обхватив красной ладонью самую огромную чашку чая, какую хозяин смог отыскать в гостинице, сидел один из моих комиссионеров, Том Хигсон, из тех, кого я оставил, потому что он не улыбался. Чашка была размером с небольшой таз и, судя по всему, предназначалась для бульона на восьмерых, но Том держал её с нежностью, как грелку, и грелся, кажется, не только чаем — от чашки исходил вполне ощутимый запах рома. Он был скаузером до мозга костей, вырос в доках и говорил так, будто рот у него был набит мокрой галькой. Половину слов я не разбирал совсем, вторую половину угадывал по жестам.
— Ты, парнь, хошь, штоб я те в Нассау контору пставил, — сказал он, или что-то похожее. — А на што те Нассау? Ром там дрянь, сахар дрянь, людишки тоже дрянь.
— Мне нужно, чтобы там была контора, Том. Склад, причал, человек, который знает губернаторских чиновников. Торговать будете всем, что даёт прибыль, и честно, без фокусов. Пока ничем большим.
— А птом?
— А потом, возможно, понадобится что-то большее. Но об этом потом.
Он посмотрел на меня долго, не мигая, и вдруг хмыкнул.
— Умный ты, для такого малого. Лан. Мне надо двоих людей, шотландца, штоб считал, и ирландца, штоб драцца, и денег на полгода. Через год у тя там всё будет.
Я кивнул, хотя из последней фразы уверенно понял только «через год» и «денег». Впрочем, для сделки этого хватило.
К концу месяца я всё чаще думал о Шульце, оставшемся в Саванне. Он был отличным врачом и фармацевтом, в этом я не сомневался, и колбы в его руках, наверное, уже пели. Но одно дело растирать порошки для аптеки, и совсем другое нитровать вату тоннами, мыть её неделями и держать в голове десяток мелочей, каждая из которых при ошибке превращается в взрыв. Оля когда-то говорила, что вся штука в терпении и в промывке, а Шульц был человеком нетерпеливым и любопытным, из тех, кто не дожидается конца опыта. К тому же у него не было ни кислотостойкой посуды, ни приличного оборудования, ни рабочих рук, а заказывать всё это через Саванну значило объяснять, зачем аптеке понадобились свинцовые камеры.
Выходило, что помощь нужна человеку, для которого промышленная химия ремесло, а не увлечение. Я составил себе список требований, коротко, как заявку на вакансию. Практик, а не теоретик, чтобы работал руками. Имеет дело с порохами или взрывчаткой, а лучше пережил хотя бы один взрыв. Без карьеры и без покровителей, чтобы уехать за океан было не жалко. Молчалив. Желательно злой на прежнее начальство, потому что такие работают вдвое усерднее. И честный: остальное я мог купить, а это нет.
Оставалось найти такого человека, не объясняя никому, зачем он мне нужен. Для этого требовался кто-то, кто знает весь округ. Нашёл я его через Пембертона. Старый нотариус, сухой, как пергамент в его же папках, знал, кажется, весь край от Манчестера до Ливерпуля, причём поимённо и в лицо: кто чем торгует, кто кому должен и у кого в шкафу какой скелет. Я долго придумывал, как бы потактичнее сформулировать просьбу, и в итоге сказал прямо: мне нужен толковый военный химик с опытом, из тех, кто работал с порохами и знает, чем это пахнет.
Пембертон только хмыкнул, поправил очки и ничего не ответил. Я решил, что вопрос повис в воздухе надолго. Но через два неполных дня в контору явился мальчишка-посыльный, шмыгнул носом, протянул сложенный вдвое листок и убежал, не дожидаясь монеты. На листке аккуратным нотариальным почерком стояли имя и адрес, а под ними одна строчка: «Зол, но честен. Пьёт умеренно».
Адрес