Сталь и хлопок - Руслан Мухич
А главное, и это меня удивило больше всего, я не чувствовал тяги. Не тосковал по Петербургу, по дождю на Фонтанке, по Ижевску с его прудом и заводом. Когда пытался вспомнить родину, вспоминал квартиру, где ужинал в одиночестве, и офис, где лечил чужие убытки. Родиной это называть как-то не получалось. Родиной, кажется, называют место, где тебя ждут, а меня в Саванне ждала нянька с ключами, и это выходило убедительнее.
Странная мысль. Я допил кофе, сморщился, отодвинул чашку.
Зато здесь был чай. Нормальный, хороший чай, крепкий, с бергамотом, в тонкой фарфоровой чашке, из которой не стыдно пить. Ну, впрочем, я ведь в Англии.
И тут меня пронзила ещё одна мысль. Бездымный порох...
Флешбэком из прошлого накатила картина: кухня Ольги в Ижевске. Сама Оля, в моей футболке, растрёпанная, курит в форточку, и её стройные ноги, соблазнительную верхнюю часть которых футболка едва прикрывает, болтаются туда-сюда над линолеумом. Она рассказывает про то, что любит больше меня, белого вина и своих двух кошек: про историю оружия.
—...и вот представь, Тём, пироксилин придумали ещё в сорок шестом, а нормальный порох из него сделали только через сорок лет. Знаешь почему? Потому что вату не умели отмывать. Кислота остаётся внутри волокна и сидит там, как мина. Через месяц оно само вспыхивает на складе, и пожалуйста, полфабрики нет. Первые заводы взлетали один за другим, во Франции, в Англии, в Австрии. Все бросили. А потом додумались измельчать массу в кашу и мыть, мыть, мыть, пока лакмус не перестанет краснеть. Потом растворить в эфире со спиртом, продавить, порезать на зёрнышки. И всё. Вся тайна в промывке и в терпении.
Я тогда кивал, курил вторую сигарету и думал о завтрашнем совещании по кредитному лимиту. Оля затянулась, стряхнула пепел в блюдце и добавила с той усмешкой, которую я любил больше всего:
— Гениальных изобретателей там было ноль. Были упрямые люди, которые хоронили коллег и продолжали мыть вату.
Я стоял у окна с чашкой в руке, а в голове с пугающей ясностью лежало всё, что она тогда говорила. Промывка. Измельчение. Проверка нагревом. Растворитель. Зерно разной формы, чтобы регулировать скорость горения. Не формулы, не пропорции, не температуры, но карта местности, на которой шульцевские колбы могли пройти за месяцы то, что человечество проходило четверть века.
Я сел и стал считать, потому что считать я умею.
Бездымный порох для Конфедерации значил бы не «ещё одно оружие», а другую войну. Юг проигрывал числом, и главным его шансом было то, чтобы каждый солдат стоил трёх. Без дыма стрелок невидим: на позиции не видно облака, по которому находят и накрывают. Меньше нагара, значит, винтовка стреляет дольше без чистки. Выше скорость пули, значит, дальше и настильнее огонь. Флоту и береговой обороне это давало мины и снаряды нового класса, а против блокады такое оружие дорогого стоило. Пехоте Севера предстояло идти на позиции, которых она просто не видит.
Срок? До апреля шестьдесят первого оставалось год и четыре месяца. На массовый армейский порох этого не хватит. Но на первые партии для флота, мин и небольших отрядов стрелков, при деньгах клана, при Шульце с его колбами и при хорошем британском химике из Ливерпуля, при этом самом раскладе...
Я поставил чашку на блюдце. Она тихо звякнула. Похоже, подумал я, что успеть можно.
А если успеть к апрелю, когда в Ричмонде ещё никто не знает, чем воевать, то платить за готовый образец будет государство, а деньги лягут в семейную кассу, и вряд ли кто-нибудь станет спрашивать, откуда у мальчишки такие идеи. Мысль была ещё сырая, без цифр и сроков, и я не стал додумывать её до конца, чтобы не спугнуть.
* * *
Следующие три недели слились в одну длинную серую деловую полосу, в которой я почти не помню ни погоды, ни обедов, хотя впрочем, погоду как раз я помнил. Ноябрьский Ливерпуль забыть невозможно. С мистером Гарстоном из «Барингс» всё обошлось быстро и скучно, как я и рассчитывал: залог оказался обыкновенной процедурой, которую Йеремия раздул до размеров бедствия, я выслушал условия, ничего не подписал, вежливо сказал, что доложу в Саванну, и получил на руки все бумаги. Дядя Джон остался бы доволен. Нотариус Пембертон, сухой, как старая корка, прочёл их за час и нашёл две ловушки, о которых я бы сам не догадался, за что я его тут же нанял на постоянной основе.
Страховая контора оказалась ровно тем, чем её описывали: три клерка, вечные убытки и никакой славы. Но, разбирая книги за три года, я быстро нашёл то, что искал. Воров там было двое, мелких и не слишком опасных, а вот молодой клерк по фамилии Дженкинс, сутулый, близорукий, вечно с чернильными пальцами, вёл свои записи так, что по ним можно было восстановить каждую сделку до пенни. Его я и посадил управляющим. Такой же расчёт сработал с комиссионерами: из шести человек я оставил четырёх, и все ключевые места отдал людям, которые не улыбались, и как мне показалось, вовсе не умели, и которых в конторах считали занудами. Занудство, как известно, самое недооценённое качество в финансах. К концу месяца в обеих конторах наконец сошлись балансы, а я впервые за всё время в этом веке почувствовал себя на своём месте. Нотариус Пембертон посматривал на меня с уважением, и моё тело даже загордилось.
Начал я с того, что три дня просидел в конторе над книгами за три года, пока не увидел картину целиком: контора брала любые риски по одной ставке, не глядя ни на судно, ни на шкипера, и почти все убытки давали два десятка плохих полисов. Двух мелких воров я уволил тихо, без скандала, потому что шум в этом ремесле дороже украденного. Дженкинсу я велел завести единый журнал: на каждый полис судно, груз, маршрут, шкипер, ставка, чем кончилось. Впервые в жизни он получил линейку и чистые листы и был так счастлив, что забыл поблагодарить.
Новому управляющему я оставил три правила, изложенные коротко, как диктуют телеграмму. Ничего