Сталь и хлопок - Руслан Мухич
Дверь наверху была не заперта.
Комната оказалась узкой, холодной, с единственным окном, за которым висело серое небо. На столе стояла бутылка джина, на две трети пустая, рядом вторая, вовсе пустая, и жестяная кружка. Стены были увешаны пожелтевшими листами с формулами, приколотыми булавками, и по этим листам с первого взгляда было видно: человек не бездельник. На стуле у стола сидел мужчина лет тридцати пяти, в расстёгнутом жилете, без сюртука, крепкий, костистый, с чёрными от реактивов пальцами и рыжей щетиной на скулах. Он не спал. Он смотрел в стену остекленевшими глазами, и на лице его была не пьяная расслабленность, а глухая, плотная ярость, которую джин только придавил, но не растворил.
— Мистер Рэнсом? — спросил я.
— Нету такого, — сказал он, не поворачивая головы. Голос у него был хриплый, шотландский, с раскатистым «р». — Помер. Вчера. В суде. Могу выдать копию приговора.
— Меня зовут Генри Лафайетт. Мне сказали, что вы химик.
— Был. — Он наконец повернулся. Глаза красные, но взгляд неожиданно цепкий, как у человека, который пьян телом, а головой нет. — Ты из какой конторы, парень? Сотня кредиторов уже приходили. Двести фунтов, слышишь? Двести. За то, что хозяйский сынок, дурак в жилетке, перед самым обедом решил, что дистилляцию можно вести без охлаждения, потому что «так быстрее». Пожар, взрыв, двое обожжены, полкорпуса нет. А виноват Рэнсом. Потому что Рэнсом наёмный. Потому что у Рэнсома нет папаши-лорда. — Он схватил кружку и, обнаружив её пустой, со всей силой швырнул в угол. Кружка звякнула и покатилась. — Так что если ты насчёт долга, парень, то ищи меня в тюрьме для должников, а пока подожди, я допью.
Я подошёл к столу, придвинул вторую бутылку, оказавшуюся пустой, отставил в сторону и сел напротив, не снимая пальто. В комнате было так холодно, что дыхание висело облачком.
— Я не за долгом, мистер Рэнсом. Мне нужен человек, который знает, как работать с азотной кислотой и хлопком, и знает, чем это заканчивается, когда кто-то торопится.
Рэнсом замер. Медленно, очень медленно вытер ладонью рот и посмотрел на меня уже совсем иначе, трезвее, как смотрят на кого-то, кто сказал неожиданно точное слово.
— А кто сказал тебе, парень, про хлопок?
— Никто. Просто догадался.
Он долго молчал. Потом хрипло усмехнулся.
— Богатенький, значит, — сказал он. — Ну, говори. Что тебе надо, пока я ещё не окончательно пьян.
Вместо ответа я потянулся к столу, взял бутылку, в которой ещё что-то плескалось, и, не вытирая горлышка, сделал глоток. Джин оказался таким, каким и должен быть джин в комнате за доками Бутл: тёплым, вонючим и злым, с привкусом можжевельника, скипидара и чьих-то давних неудач. Он прошёл по горлу наждаком и лёг в желудок кирпичом. Лицо моё, надо признать, не дрогнуло. Двадцать пять лет заводских корпоративов и командировок в Ижевск научили меня пить всё, что наливают, и не морщиться. Тело Генри, привыкшее к бурбону и мадере, возмутилось молча, но я его придавил.
Я поставил бутылку на стол и вытер губы тыльной стороной ладони.
Рэнсом смотрел на меня несколько секунд. Потом что-то в его лице переменилось: ярость никуда не делась, но из неё ушла глухая враждебность, и в углу рта появилось нечто похожее на уважение.
— Хм, — сказал он. — А ты, парень, крепкой породы. Такую дрянь не каждый лордёныш осилит. — Он выдернул бутылку у меня из-под руки, отпил сам и, кажется, впервые за день по-настоящему сфокусировал взгляд. — Ладно. Теперь говори.
— Я предлагаю вам работу, мистер Рэнсом, — сказал я. — На один проект. Долг я закрою сегодня же, все двести фунтов, а вы дадите мне расписку. Будете отрабатывать. Если работа меня устроит и пить вы будете не сверх меры, через год долг спишется полностью. Если сработаемся дальше, работа будет постоянной.
Рэнсом не шелохнулся. Только пальцы на горлышке бутылки чуть побелели.
— Жалованье на первое время сотня фунтов в год, в пересчёте, — продолжил я. — Дальше будет больше, если получится то, что я задумал. Жильё и стол за мой счёт. Работать придётся в Америке, и об этом я скажу отдельно, когда мы договоримся по главному. — Я помолчал. — Есть семья?
— Была жена, — сказал он глухо. — Померла три года назад. Дочка в Ланкастере, у сестры жены. Восемь лет.
— Тогда заберем и её. Дорогу оплачу, жильё найдём, а когда придёт время, устрою в школу. Хорошую, не для бедных.
Он посмотрел на меня долго, и в красных глазах медленно ворочалось что-то тяжёлое: недоверие, злость на самого себя за то, что хочется поверить, и голод человека, которому вчера в суде объяснили, что он никто.
— Ты, парень, либо святой, либо тебе от меня нужно что-то очень поганое.
— Второе, — сказал я. — Работа очень опасная, и, надеюсь, мне не соврали, что вы честный человек. Опасная сама по себе, из-за того, чем именно придётся заниматься. За это я и плачу.
Рэнсом откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. Он потёр щетину, глядя мимо меня в окно, за которым темнело.
— Ха. Меня на заводе за сто двадцать фунтов в год каждую неделю в грязь макали, слышь? — Он подался вперёд, и джин в его дыхании смешался с яростью. — Ee's a clarty, gormless gowk o' a whoreson, that yin! Runnin' the still dry wi' nae watter on, 'an me left stood i' the dock for't. 'Is da's bloody brass can rot in 'is sodden gullet, the scunnerin' bletherin' bugger! Buggered, ah am. Buggered an' sold for a saft lad's supper![1]
Он выдал нечто, чему в моём словаре не было даже приблизительных соответствий. Я разобрал «ублюдка» и «папашины деньги», всё остальное было похоже на ругань человека, у которого во рту одновременно шотландский, ирландский и стакан джина. Судя по интонации, сыну хозяина Рэнсом желал долгой и мучительной смерти через очень неприятное место.
— Так что сотня, — закончил он, тяжело дыша, — это ещё смотря как считать.
— Унижать вас никто не будет, а платить будут честно. Вот мои условия. Ваш ответ?
Он допил остатки джина, поставил бутылку на стол с очень аккуратным, почти трезвым стуком и сказал:
— Давай бумаги.
[1] Непереводимая игра слов (шотл, ирл., скауз.)