Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

боя и встали к нам с тем, что было в руках. Перешедшие перешли ещё раз. С горы Ефремовой, из пещер и ям, куда забились, спускались те, кто прятался: услышали, что иноплеменники бегут, и пристали к погоне. Бой перекатился за Вефон и рассыпался по горе Ефремовой. Утром у царя было около шестисот, к полудню — около десяти тысяч. Это счёт десятников, не мой.

Клятву я слышал сам. Царь стоял у дороги, по которой шёл народ, и сказал громко, чтобы слышали задние: проклят, кто съест хлеба до вечера, пока я не отомщу врагу моему. Врагу моему — не нашему. Народ не ел. В стане это потом звали неведением, и слово верное. Царь не знал ни где сын, ни что голодный народ сделает к вечеру с добычей.

Дорога шла лесом, а лес там весь в пчёлах. Соты висят в дуплах и на развилках; надломленные текут, и мёд стоит на земле лужицами, в которых вязнут пчёлы. Был полдень — час, когда вся земля садится есть. Народ шёл лесом, иные — заложив руки за пояс, чтобы не потянулись сами; лес гудел, как торг, и никто не поднёс руки ко рту: боялись клятвы. Звали её клятвой Господней. Давал её царь.

Ионафан клятвы не слышал: он был впереди всех. Это я знаю от того же оруженосца. В руке у Ионафана был жезл — палка тысяченачальника, какую в Гаваа зовут скипетром, тем же словом, что и колено. На ходу он опустил её конец в сот и поднёс ко рту. С рассвета он не ел, лез, рубил и бежал, и к полудню глаза у него стали мутные, как вода в копытном следу. От мёда они посветлели.

В табличках из Ура скипетр лежал перед Ану, пока царство не спустили к людям. Здесь царский сын обмакнул его конец в мёд.

Кто-то из шедших рядом сказал ему: отец твой заклял народ — проклят, кто сегодня поест. Царь говорил «до вечера»; по рядам дошло «сегодня». Ионафан посмотрел на жезл. Отец смутил землю, сказал он. Потом тише, оруженосцу: видишь, от капли мёда у меня прояснились глаза; поел бы народ сегодня из взятого у них в стане — их легло бы больше.

Иноплеменников били от Махемаса до самого вечера, и народ изнемог так, что садился там, где стоял. Солнце село, клятва кончилась, и на добычу бросились разом. Хватали овец, волов, телят, резали прямо на земле и ели, не дав стечь крови. С кровью не едят; этот устав знают и те, кто не знает других.

Царю донесли: народ грешит перед Господом, ест с кровью. Он был тогда в Геффеме. Саул велел прикатить большой камень. Катили с края поля, подкладывая колья, и камень шёл тяжело, взрывая землю: плоский, с ложбиной поперёк, по которой кровь уходит в землю, а не стоит под мясом. Потом он разослал людей по стану: пусть каждый ведёт сюда своего вола и свою овцу и режет здесь. Вели до темноты, каждый то, что было в руке. Ножей не хватало: резали по очереди, и нож ходил по кругу из рук в руки. Сделано было верно.

Там же, у камня, при огне, Саул сложил жертвенник Господу. Камни брал с поля, нетёсаные: так велено, да и тесать было нечем. Клал сам и клал ровно. До того дня жертвенников он не строил; этот — первый, я сосчитал. В Галгалах он принёс жертву, не дождавшись Самуила. Здесь построил жертвенник, чтобы народ не ел с кровью. Первое у меня в расходе, второе пишу в приход.

Потом он захотел идти за иноплеменниками ночью: спуститься, грабить до света и не оставить ни одного. Народ ответил: делай, как знаешь. Ахия сказал: подойдём прежде сюда, к Богу.

Ахия снова надел ефод и открыл ладони у нового жертвенника. Я стал на прежнее место. Царь спросил: сойти ли мне за ними? Отдашь ли их в руки Израиля? Ахия повторил. Ефод держит вопрос; жребий выходит только из нашего сгиба. Я раскрыл наперсник у огня. Оба сгиба были пусты — ни в одном не встал свет. Я сказал вслух: ответа нет. На этот вопрос его в тот день так и не было.

Мы, Хранители, к молчанию привыкли. С тех пор как огни постов гаснут по одному, отвечают редко; отец мой за всю службу вынимал Явление и Истину столько раз, что сочтёт по пальцам. Царь молчания не знал. Для царя молчание значит одно: кто-то виноват.

Он велел подвести к огню углы Израиля — начальников, на которых народ держится, как дом на углах, — и искать, на ком сегодня грех. Потом поклялся живым Господом, спасшим Израиль: окажись грех хоть на Ионафане, сыне его, — умрёт. Ему не ответил никто. Молчали не оттого, что не знали. Тот, кто в лесу сказал Ионафану о клятве, стоял тут же, у огня, и смотрел в землю.

Тогда царь развёл всех на две стороны: народ — на одну, он с Ионафаном — на другую, у самого огня. Ионафан встал рядом с отцом, как встают в строю, плечом к плечу. Народ сказал: делай, как знаешь. Этими же словами час назад отвечали о погоне.

Молился он громко, глядя мне в грудь, будто Господь стоял у меня за спиной. Почему Ты сегодня не ответил рабу Твоему? Если вина на мне или на сыне моём — дай Явление. Если на Твоём народе — дай Истину. Так у нас не спрашивают. Явление показывает, Истина подтверждает; они говорят вместе, как два свидетеля у ворот. Царь развёл их по сторонам, как развёл нас.

Ахия повторил. Царь с сыном шагнули к огню — и в сгибе встал свет. По народу прошло, как ветер по лесу, и народ отступил от огня.

Теперь между мной и сыном, сказал царь. Тут народ закричал: не будет этого! Саул не стал перекрикивать. Поднял руку, и крик осел: руку царя в тот день ещё слушали. Шагнул он — сгиб молчал. Шагнул Ионафан — встал свет. Я вынул и назвал вслух, что вышло: Ионафан. Отца из обоза вынул я. Сына у огня — тоже я.

Скажи, что ты сделал, — велел царь. Ионафан ответил ровно, как отвечают десятнику: концом жезла, что был у меня в руке, взял немного мёда. Вот, умираю. Жезл был при нём, и конец его потемнел от засохшего мёда. Умрёшь, сказал царь, сегодня же, — и призвал на себя Бога, если