Гимны - Клод Опусов Старший
Конец у песни — просьба к Богу встать и рассудить Свою тяжбу: гордость ненавидящих, поёт старик, поднимается всё выше. На этой строке он встаёт сам и допевает стоя.
Вторую песнь этого дня сыны Асафа поют коротко, будто торопятся её кончить. Надписание — песнь под струны Асафу. Народы, поёт старик, вошли в наследие Божие и осквернили святой храм: «Сделали Иерусалим шалашом сторожа».
Шалаш сторожа ставят в саду, пока зреют плоды; после сбора его бросают, и он стоит пустой до дождей. Таким я и видел холм со двора, пока нас не повели: стены чёрные, кровли нет, стеречь нечего. Строку, что идёт за этой, я не пишу: она о мёртвых, а к мёртвым Хранителю нельзя и на воске. Дальше — поношение от соседей и вопрос: доколе? Певец просит не помнить прежних беззаконий. Певцы связывают огонь с грехами отцов; наш дом пишет: после того, как. Потом старик просит, чтобы до Бога дошёл стон закованных. Стоном закованных у канала зовут колонну. Я шёл в ней с сыном на плечах; писец пересчитывал нас по головам каждое утро. Следом старик просит сохранить сынов умерщвлённых. Я из них: отца умертвили в Ривле, и к нему меня не пустили. Кончается песнь тем, что народ Его, овцы Его пастбища, будет хвалить Его из рода в род.
Последней старик поёт вразумление Ефана Израильтянина. Поёт долго, и с берега никто не уходит, хотя тень от ив уже легла на воду. Начинается песнь с милостей: о них певец обещает петь вовек. Бог клянётся Давиду, рабу Своему, что семя его будет навек и престол — из рода в род; если сыны его оставят закон, Он накажет их жезлом и ударами, а милости не отнимет. Это место Садок, сын Ахитува, прочёл Нафану трижды; у певцов оно стоит, как у Садока. Бог нашёл Давида и помазал его святым елеем; Давид будет звать Его отцом, а Он сделает его первенцем, выше царей земли. Потом песнь поднимается к небу: «Кто в облаках сравнится с Господом?»
Никто среди сынов Божиих не подобен Ему, поёт старик, и Бог прославлен в совете святых. Совет певцы ставят в облака; в табличках Энки Совет Ануннаков сидит перед водой. Кладу рядом. Море Бог в этой песни тоже укрощает, и гордого смиряет, как раненого; драконов в ней нет. Престол Давида в песни стоит, как солнце, как луна, поставленная навек, и свидетель на небе верен. Свидетелем певцы зовут луну. В табличках Энки на небе есть и другой, что не опаздывает: раз в шар, в свой срок, приходит Нибиру.
Здесь старик остановился и сказал, что дальше у песни новый конец и что отцы его не пели. Когда его сложили, он не сказал. В новом конце Бог отверг и унизил помазанника, расторг завет раба Своего и осквернил до земли его святыню: «Ты бросил на землю престол его».
Ограды его разломаны, крепости стали страхом, дни его укорочены, и певец спрашивает, где прежние милости, которыми Бог клялся Давиду. Он просит вспомнить позор, который рабы носят у груди от многих народов, — тот, которым враги покрыли замену помазанника. Заменой в связке был Седекия: имя ему дал царь Вавилона, венчали его не нашим венцом. Кладу оба: в песни на землю брошен престол; в связке наш венец, Саулов, ушёл в Шинар раньше огня, с сокровищами дома царя, а сын Давида жив — здесь, в Вавилоне.
Последние слова — благословение и двойное «да будет, да будет» — старик сказал без струн. Этой песнью, говорят сыны Асафа, у них кончается связка. Солнце к тому времени село; женщины замолчали, дети уснули у воды. В квартале развели первый за день огонь, и внук побежал к очагу первым.
Табличка пятнадцатая. Вместо курения
В год, когда Иехонию, царя Иуды, вывели из дома темницы, мне было пятьдесят пять. В квартале потом долго говорили, что это начало конца плена. Я подумал о другом. Если плен кончится, песни, которые у канала поют вместо службы, снова станут петь при службе, и как их пели здесь, без Дома, не вспомнит никто. Поют их каждый день, и потому я долго их не записывал: что слышишь каждый день, то, кажется, никуда не уйдёт. В тот год я записал утро и вечер у канала.
При Доме утро и вечер держала служба. На рассвете клали на жертвенник утреннего агнца, в сумерки — вечернего, и дважды в день священник входил в Святое и курил перед завесой, а народ во дворах в этот час молился, не видя дыма. В осаду, когда агнцев не стало, отец в свой час выходил к жертвеннику в облачении и стоял у него без жертвы. Здесь нет и жертвенника. В тот же час к воде выходят старики, священники квартала, певцы и все, кого ещё не ждёт работа. В это время над каналом стоит туман, лодочники халдеев спят под навесами, и с того берега, из-за глиняных стен, кричат петухи. Наши становятся лицом на закат, туда, где за пустыней стоит холм, и кланяются. Холма отсюда не видно. Солнце встаёт у них за спиной, и тени их ложатся по воде в ту же сторону, куда они кланяются.
Утреннюю песнь ведёт старик из сынов Асафа, сухой и прямой; на моей памяти он не пропустил часа ни разу. Гусли за ним носит внук. Перед песнью он говорит: на конец; о наследующей; песнь под струны Давиду. Кто эта наследующая, певцы не знают. Поёт в ней человек, который пришёл к дверям затемно и просит, чтобы голос его услышали с первым светом: «Утром стану перед Тобой