Сталь и хлопок - Руслан Мухич

называл «выражением понедельника»: сосредоточенными, хмурыми, слегка обиженными на весь мир. Кто-то вполголоса, но ядовито ругался на бухгалтера из-за неверной суммы. Кто-то шипел в сторону соседа: «Я же говорил тебе про этот вексель». Двое молодых людей у окна яростно, шёпотом, спорили о курсе, размахивая карандашами. Пахло чернилами, сургучом, нагретым деревом и застарелым кофе. Мне вдруг стало смешно. Это была корпорация. Настоящая, живая, злая, с интригами, дедлайнами, недовольными сотрудниками и начальством на третьем этаже. Только вместо презентаций были гроссбухи, вместо почты посыльные, вместо звонков телеграф. Двадцать первый век, если вычесть из него электричество. Меня заметили. Разговоры не смолкли, но что-то в шуме изменилось: взгляды скользнули по мне, задержались и разошлись с любопытством. «Младший Лафайетт», и что-то еще про тиф. Шёпот шёл по залу волной, и я поймал себя на том, что держу спину прямо и подбородок чуть выше, чем привыкло тело.

У моего локтя, откуда ни возьмись, возник сухопарый человек лет сорока с тонким лицом и чернильным пятном на манжете.

— Мистер Генри? Меня зовут Эллис. Мистер Лафайетт ожидает там. Прошу за мной.

Мы поднялись на третий этаж по широкой лестнице с дубовыми перилами, мимо портретов в золочёных рамах: суровые мужчины в старомодных сюртуках смотрели на меня со стен с видом кредиторов. Мой предок Пьер, основатель. Его сын. Внук. Каждый следующий выглядел чуть жёстче и чуть богаче предыдущего. В конце галереи висело пустое место, и я догадался, для кого оно приготовлено.

Кабинет дяди Джона оказался огромным, светлым и почти пустым. Три окна во всю стену, за ними порт: лес мачт, дым пароходов, вереница подвод у причалов. Тяжёлый письменный стол из мореного дуба, кожаное кресло, глобус, карта мира на стене с красными булавками. И больше ничего. Ни безделушек, ни фотографий, ни цветов. Пространство, в котором человек занят делом, а не собой.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел вниз, на набережную.

— Закрой дверь, Генри.

Эллис исчез. Я закрыл.

— Садись.

Я сел. Он не обернулся ещё некоторое время, и я успел заметить, как на подоконнике, рядом с его рукой, лежит вечерняя почта, вскрытая и разглаженная. Йеремия не подвёл.

— Я бы не хотел бросать тебя сразу на глубину, — сказал дядя Джон, наконец повернувшись. Голос его был сух и ровен, как всегда. — Я думал, ты походишь здесь, приглядишься, разберёшься с делами. Но в Ливерпуле случилась ситуация. — Он подошёл к столу и положил ладонь на письмо. — Залог по последней партии хлопка. Английский банк требует пересмотра условий и присутствия представителя клана, иначе замораживает линию. Ничего катастрофического. Если дело не запускать, конечно.

— Ясно, сэр.

— Посылать некого. Твой отец нужен здесь, Роберт в Чарльстоне, мои сыновья заняты своими участками. — Он сел, положил перед собой сцепленные руки и посмотрел мне прямо в глаза. — Так что едешь ты.

Тело моё, конечно, попыталось немедленно вжаться в кресло. Я перехватил управление.

— Когда, сэр?

— Сегодня. Пароход «Кассандра» уходит в Нью-Йорк с вечерним приливом, оттуда пересядешь на «Персию» до Ливерпуля. Каюту тебе уже выкупили, Эллис отдаст билеты. — Он помолчал. — С тобой едут наши оружейники. Люди, которые ведут закупки для завода. Познакомишься по дороге. Заодно.

— Заодно?

— Заодно посетишь с ними Энфилд-Арсенал. Их там ждут. Ты завод получишь не для украшения, если получишь, то должен понимать, что покупаешь и у кого. Потом Бирмингем: тамошние оружейники, Вестли Робертс, Уэбли, Тэйлор. Присмотришься. Помолчишь. Послушаешь. Это, — он чуть повёл пальцем, — будет небесполезно.

Он произнёс это тем же тоном, каким говорят «пойди умойся». И только по тому, как задержался его взгляд на моём лице, я понял: это была проверка. Ливерпуль, залог, банки, оружейные фабрики, десять тысяч миль пути и ни одного знакомого лица, выдержит ли это всё мальчик двадцати двух лет. Выдержит или сломается. Стресс-тест.

— Я понял, сэр.

— Хорошо.

Он дёрнул шнур колокольчика, и дверь мгновенно распахнулась. Вбежал молодой человек лет двадцати пяти, взмыленный, с раскрасневшимся лицом, с толстой кожаной папкой под мышкой и с таким выражением, будто всю ночь готовился к штурму.

— Теперь по делу, — сухо сказал дядя Джон. — Слушай внимательно. Повторять не буду.

Он не встал и не потянулся к карте. Сидел, сцепив пальцы на столе, и говорил ровно, как диктуют письмо.

— Залог по этой партии составляет сорок тысяч фунтов. Это, конечно, мелочи, но для банка нет. Потому они и торгуются. Ты не торгуешься. Ты приходишь, выслушиваешь, говоришь, что доложишь мне, и уходишь. Условия пересматриваем только в нашу пользу, а если не в нашу, то не подписываем ничего. Ни единой бумаги без нотариуса Пембертона. Понятно?

— Да, сэр.

— Страховую проверь за три года. Не ищи воров, они там есть, но воры мелкие, не трать время. Подыщи хорошего счетовода там, на месте. Ищи, кто из клерков умеет считать. — Он на секунду умолк. — Всё. Уоллес.

Уоллес, ждавший у двери, шагнул вперёд и раскрыл папку. Он делал это на бегу, не глядя на меня, как человек, у которого на часах уже опоздание. Он выдохнул и вытащил две тонкие книжки в тёмных переплётах. — Чековые. Банк Джорджии и «Барингс». Лимит по «Барингс» вас не касается, там основная линия, девятьсот тысяч фунтов под хлопок, вы работаете только со своим счётом, тысяча фунтов без согласования. Дальше письменно. Телеграф до Нью-Йорка, дальше не достанет, так что думайте заранее. Шифр внутри, на третьей странице.

Он говорил о девятистах тысячах фунтов так, как говорят о погоде на завтра. Я кивнул с лицом человека, которому всё понятно, и почувствовал, как под жилетом медленно холодеет спина. Девятьсот тысяч фунтов. Четыре с лишним миллиона долларов. Один хлопковый кредит, «основная линия». А на моём столе лежали сорок тысяч, и их называли мелочью.

— И ещё, — добавил Уоллес, перелистывая страницу. — Мистер Лафайетт, по облигациям. Казначей просил напомнить: надо решить насчёт покупки. Нью-Йорк, «Ливингстон и Кларк», доступный объём — на миллион с небольшим.

— Свободные деньги, — сухо сказал дядя Джон, не поднимая головы. — Должны же где-то лежать. Пусть лежат у янки. Они, по крайней мере, платят вовремя.

Он произнёс это с лёгкой усмешкой, и Уоллес улыбнулся вежливо, как улыбаются шутке начальства. А я не улыбнулся, потому что в этот момент сложил то, чего они и знать не могли.

Миллион долларов в облигациях северных железных дорог и штата Нью-Йорк лежал в сейфе на Уолл-стрит и был скучной заначкой, о значении которой не подозревал даже тот, кто её сделал. Я вспомнил завтраки в «Лафайет-хаусе» и Иду, которая между креветками и