Гимны - Клод Опусов Старший

Кончается песнь тем, что царь напьётся из потока на пути и поднимет голову. В день Гиона на пути царя была одна вода — Гион. Пил ли из него Соломон, Ахимаас не пишет: прибежав, он отослал от источника водоносов и женщин с кувшинами. Кладу рядом.

Вторую старик назвал одним словом: Соломону. Певец просит в ней суда Божия для царя и правды для сына царя. Царь будет судить нищих правдой, горы принесут народу мир; сам он сойдёт, как дождь на руно, и пребудет с солнцем и прежде луны, род за родом. Солнце и луна у халдеев — Шамаш и Нанна. Владеть царю — от моря до моря и от реки до краёв земли; цари Фарсиса и островов, цари аравитян и Савы принесут дары, и дадут ему золота Аравии. Ради золота, пишет Энки, Ануннаки и сошли на Ки. Последние слова — уже не песнь: двойное «да будет» и строка о том, что кончились хвалы Давида, сына Иессея.

Этот конец я узнал раньше, чем старик договорил. Так кончаем свои связки мы: здесь кончаются слова такого-то. Певцы этой строкой кончают связку песен, которую держат на голос. Давидовы песни они знают и после неё, но строку не двигают: где её положили отцы, там она и стоит. Свой колофон я узнал в чужом горле.

Песнь об источнике жизни пели следом. Надписание у неё — на конец, рабу Господню Давиду; случая певцы не называют. Кладу её к Гиону. Беззаконный в ней не боится Бога и на ложе своём замышляет неправду; у Господа же милость до неба и истина до облаков, правда — как горы Божии, суды — бездна многая, и сыны человеческие укрываются в тени Его крыл и пьют из потока Его сладости. Источник жизни, кончает певец, — у Него, и в Его свете видят свет. Вода Гиона, пишет Ахимаас, выходит из-под скалы толчками, будто внизу кто-то дышит, и имя у Гиона почти то же, что у реки, которая в табличках Энки выходит из Э.ДИНа к Абзу, — из сада, где росло древо жизни.

Ещё одну песнь певцы называют словом Давида сыну, когда приблизились его дни. Поёт в ней старый человек: был он молод, состарился и праведника брошенным не видел, ни детей его просящими хлеба; лукавым он велит не завидовать — засохнут, как трава; кроткие наследуют землю; нечестивый поднимается, как кедры Ливана, и пропадает, пока идёшь мимо. На глине Иосафата-напоминающего, которую Соломон прислал положить у Ковчега, слова Давида сыну другие: ухожу путём всей земли, крепись и будь мужем, держи написанное у Моисея, — и дальше об Иоаве, о сыновьях Верзеллия, о Семее. Кладу оба.

Далеко за полночь, когда гости спали у стен, старик спел ещё одну — без надписания и без случая. Поёт её сам царь, поставленный на Сионе. Цари земли и князья сходятся на Господа и на помазанника Его и сговариваются порвать их узы; Живущий на небесах смеётся над ними. Потом царь повторяет, что сказал ему Господь: «Ты Мой сын — сегодня Я родил тебя». Народы ему обещаны в удел, в руку — железный жезл, а непокорным — участь горшка у горшечника.

Сыном у нас назвали Соломона прежде, чем он родился: Нафан принёс к шатру ночное слово — Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном. Садок тогда открыл таблички дома Фарры. В Шинаре царство спускают с неба, у каждого города свой бог, и царь зовёт себя сыном своего бога; разницу Садок записал: там царь называет себя сыном сам, на своих печатях, а здесь сыном назвали того, кого ещё не было. У входа в дом казны, где я читаю глину, стоит надпись царя, сжёгшего Дом: Мардук, пишет он, назвал его имя и вложил ему в руку жезл. Кладу рядом.

У Енрогеля в день Гиона против помазанника встал один человек — брат царя, Адония, и гости его разошлись, едва в городе затрубил рог. Царей земли там не было. Песнь — о царях.

Старик, допев, сказал ещё — не мне, а в сторону воды: цари сойдутся ещё раз, в последний, — с полуночи, оттуда, где зима длиннее лета; Господни узы будут рвать, чтобы надеть на народы свои. Кладу, как сказал; толковать не мне. Спросить, о каких царях, я не успел: он уснул у стены, как спали гости.

Последней, перед светом, молодые певцы спели песнь с надписанием: под струны Давиду, при выходе из шатра. Выходом певцы зовут последний день праздника шалашей, когда из шалашей выходят. У Ахимааса шатёр на Сионе, где Ковчег простоял пятьдесят пять лет, сняли, когда кончился праздник освящения Дома. Кладу оба. Песнь зовёт сынов Божиих принести Господу молодых овнов, славу и честь. Сынами Божиими в табличках Энки названы Стражи: так их назвали люди, когда двести сошли на Ермон за жёнами. Певцы так зовут тех, кто стоит в Совете. Кладу и это рядом. Дальше семь раз голос: «Голос Господень над водами многими». Голос ломает кедры Ливана, рассекает пламя огня, сотрясает пустыню Кадес; в Доме Его каждый твердит одно слово — слава; Господь населит потоп и сядет царём навек. Кедры Ливана стоят в Кедровых горах, где Место Приземления; наши, проходя внизу, туда вверх не смотрят — так учат отцы. Потопом в табличках Энки зовётся вода, после которой Ки населяли заново.

В день, когда Ковчег поставили под крылья, Дом, по связке, наполнило облако, белое и тёплое, как пар над котлом. В нём ровно гудело, как жернов, который не сбивается, и полые столпы гудели с ним одним голосом. Слава, пишет Ахимаас, — сияние колесницы. Ночью над холмом стоял её огонь. Голоса Ахимаас не пишет — пишет гул. Посты он сосчитал от края до края и дважды. На краю той осени — «Два».

Под утро, после свадьбы, над башней Мардука встала денница. Звёзды ходят; огни, которые считали отцы, стояли на месте, пока горели.

В Нисан в дом Мардука свозят богов. Везут их по реке, на барках, под покрывалами, из городов вверх и вниз по течению: из Борсиппы — Набу, сына Мардука, из Хуфа — Нергала, хозяина Нижнего мира; других я по именам не знаю. С нашего берега