Гимны - Клод Опусов Старший

что о свитке. Имя ей: на конец; Давиду; песнь под струны. Терпеливо ждал я Господа, пел внук, и Он склонился ко мне, вывел меня из рва и из тины, поставил ноги мои на камень и вложил в уста мои песнь новую. Блажен, поёт он, тот, чья надежда — имя Господне, кто не смотрит на пустое. Жертвы и приношения Ты не захотел, а уши мне устроил. Тогда я сказал: вот, иду — «В свитке написано обо мне».

Свиток при мне, в ларе у этой стены: тот, что Господь диктовал у реки, и под ним кожа о праве царя. О царе написано в обоих: в свитке — что царь напишет себе список этого закона и не умножит ни коней, ни жён, ни золота; на коже — что царь возьмёт ваших сыновей к своим колесницам. О котором из двух пел Давид, внук не знал. Кладу рядом. Беды обступили его без числа, больше, чем волос на голове, и сердце его оставило. Кончается песнь мольбой: поспеши мне на помощь, пусть отступят назад те, кто говорит мне: хорошо, хорошо; я нищ и убог, Господи, не медли. Этот конец внук спел ещё раз, отдельно, и перед ним сказал: на конец; Давиду; в напоминание. Певцы поют его и так, и так. Я записал его дважды: песнь не правят.

Воск с песнью избавления я в ту же неделю перенёс на глину и положил рядом с табличкой Садока, где сказано, что всей песни у него нет. Внук с тех пор садится у воды на дедово место. Голос у него свой.

Сына я женил у канала, в седьмой месяц. Иисусу шёл тридцатый год, мне было пятьдесят три. Невесту взяли из дома, уведённого при Иехонии: отец её пришёл к этой воде на десять лет раньше нас и здешнюю глину знает лучше меня. Двор стоял над самой водой, под теми ивами, на которых в первый год висели гусли. Для своих гусли с ив снимают без уговоров. Венец жениху женщины квартала сплели из прутьев тех же ив и сказали: жених в свой день — царь, петь ему положено царское.

Первыми пели сыны Корея — для невесты. Старший из них, прежде чем ударить по струнам, сказал надписание, как говорят имя: на конец; об изменяемых; сынам Корея; во вразумление; песнь о возлюбленном. Начал он с того, что сердце его излило доброе слово, и тут же о себе: «Язык мой — трость быстрого писца». Я писал за ним на воск и отставал. Песнь — о царе, прекраснейшем из сынов человеческих: меч у бедра, стрелы наточены, жезл царства прям. Престол его певец зовёт престолом Божиим навек, а самого царя — Богом. Помазан он маслом радости больше товарищей, одежды его пахнут смирной и кассией, из покоев слоновой кости ему играют, справа от него стоит царица в золотом шитье. Потом песнь поворачивается к ней и велит дочери слушать, приклонить ухо и забыть свой народ и дом отца: царь пожелал её красоты.

Эту строку у канала поют каждой невесте. Дом отца у нашей невесты — через два переулка, народ — тот же, что у жениха. Женщины объяснили мне: забыть велят тот дом, что остался там, у холма, чтобы невеста не ждала его до старости. Певцы ничего не объясняют и поют, как пели отцы. Ещё одну строку, ближе к концу, я слушал как свою: вместо отцов у царя будут сыновья. Мой отец стоял в Ривле. Сын стоял передо мной в ивовом венце.

Против себя скажу: на свадьбе сына я сидел у стены с воском, как писец дома казны на чужом пиру. Мать невесты сказала мне это наутро. Сказала правду.

Случай певцы называют твёрдо: песнь сложена к свадьбе Соломона с дочерью фараона. В связке Ахимааса, сына Садока, дочь фараона есть. Царь привёл её в город Давида и держал там, пока не достроили его дом и Дом Господень; служанки её ходили за водой к Гиону и кланялись воде, как у себя кланяются реке. Фараон сжёг Газер и отдал его дочери в проводы. Когда ей достроили дом наверху, её понесли туда в носилках мимо шатра Ковчега; египтянки шли следом и пели своё. Песни у них не наши, записал Ахимаас. Нашей песни о ней в связке нет: её держали певцы. Дары Тира в связке есть — кедр с Ливана, который рубили люди Хирама, царя Тира; дочерей Тира Ахимаас не пишет. Кладу, как поют.

К середине ночи молодых увели, и петь стали старики — для жениха. Старик из сынов Асафа спел две песни подряд и сказал, что обе Давид дал певцам на один день — день Гиона. Гион в связке записан подробно. Ахимаас прибежал туда первым, чтобы у источника было пусто. Садок шёл рядом с мулом царя и нёс рог с маслом от Ковчега; масло пошло Соломону на голову медленно, как идёт густое; затрубили в бараний рог, и народ закричал: да живёт царь. Назад, в гору, царя вели с дудками и плясками, будто на свадьбу, — так и записано. Песен того дня у Ахимааса нет ни одной. Гион он сравнил со свадьбой; у канала на свадьбе поют Гион.

Первая из двух — песнь под струны Давида. Господь сажает в ней господина певца справа от Себя, пока враги его не лягут ему под ноги, и посылает с Сиона жезл его силы. Дальше старик опустил голос: власть с царём в день его силы, в сиянии святых, и из чрева — «прежде денницы Я родил тебя». Денницей зовут звезду, что встаёт перед светом. Халдеи, которые смотрят на звёзды с башни, зовут её звездой Иштар; в табличках дома Фарры она — звезда Инанны. Святыми, что сияют, певцы зовут сошедших с неба; в табличках Энки это Ануннаки. Звезды над башней в тот час ещё не было.

Потом в песни клянётся Господь и не раскается: «Священник навек — по чину Мелхиседека». Мелхиседек у нас есть в табличках Энки и в книгах Господина Командования; там сказано коротко: Мелхиседек был мой. Он был царём Салима, у горы, которая после воды стала Узами Небес и Земли, и хранителем этой горы: для людей — царь, для Командования — жрец и страж. Авраму он вынес хлеб и вино, как выносят своему. У нас царь и священник — два дома: