Гимны - Клод Опусов Старший

смерти: лучше впасть в руку Господа, чем в руки человека. Смерть шла по Израилю с утра до часа обеда: из трёх дней — полдня. Умерло семьдесят тысяч, от Дана до Вирсавии; в Иерусалиме — никто. Полуденного беса у певцов и час обеда у Садока кладу рядом. Утром Садок увидел со стены, что на краю скалы, на гумне Орны, стоит посланник со знаком Командования на левом плече и держит правую руку над городом. Меча у него не было — была рука. Царь закричал с кровли в сторону холма: я согрешил, я, пастырь, сделал зло, а эти овцы — что сделали они? Около часа обеда посланник опустил руку. Видящий передал потом слово, сказанное посланнику: довольно. Так в Ефрафе женщины зовут Господа, когда Он останавливает кого-нибудь на пороге, — Тот, Кому Довольно. Руку посланник опустил, но с гумна не ушёл. К вечеру посреди тока сложили жертвенник по колено, из нетёсаных камней; гумно царь купил у Орны за пятьдесят сиклей. Холм не продавал никто.

Ночью при углях жертвенника по скале ходили двое в серых плащах и мерили её шнуром — от края до края, потом поперёк, — и где кончали мерить, вбивали колышек. К жертвеннику они не подходили. Шнур уходил за край, вниз по склону, шире гумна и шире вершины. Землемеры Иисуса этот холм обошли и не поднялись: на их воске против него осталось пустое место. Эти поднялись и мерили. На третий день Садок сам поднялся на холм: колышки стояли на все четыре стороны.

Песнь о межевых верёвках певцы называют: надпись на столп Давиду. Поёт в ней человек, которому не нужно чужого: Господь — доля его наследия и его чаша, и Он возвращает ему наследие. Ночью, поёт он, меня учит собственное сердце, а Господь всегда передо мной, по правую руку, чтобы мне не поколебаться. Дальше строка, давшая песни имя: «Верёвки легли мне на лучших местах».

Наследие у меня, поёт он, лучшее. Чьи верёвки легли на холме, песнь не говорит: певца ли, царя или тех двоих, что мерили ночью. Кладу рядом. Кончается она тем, что Господь не оставит его души в Нижнем мире и не даст преподобному увидеть тление. По Вавилону в те ночи, говорили халдеи, ходил хозяин Нижнего мира; певцы пели эту строку с кровель.

Той ночью Садок поднялся на стену с сыном. Огней постов на краю было два, и тот, что над холмом, горел ровно; мигал он тридцать четыре осени. Колофон его связки кончается этими словами: мигавший горит ровно.

Песнь освящения дома пели с кровель в первое утро, когда в квартале никого не вынесли. Называют её так: на конец; песнь под струны — песнь освящения дома; Давиду. Певец благодарит в ней Господа: Он вывел его душу из Нижнего мира. В довольстве, поёт он, я сказал: не поколеблюсь вовек, — и Господь отвратил лицо, и я смутился. Что пользы в моей крови, спрашивает он, и прах ли прославит Тебя? Потом: «Вечером — плач, к утру — радость».

Ты обратил мой плач в хоровод, поёт он, разорвал моё вретище и опоясал меня весельем. Дом в песни не назван. Одни певцы говорят, что её пели у жертвенника на гумне и что царь, стоя там, сказал: это — дом Господа Бога. У Садока о холме одно слово, отдельной строкой: сказали; кто сказал, он не пишет. Другие поют её о доме на Сионе, кедровом, который поставили царю плотники Хирама. Кладу оба. Вечером у Садока — жертвенник, ночью — шнур и ровный огонь.

Мор ушёл из Вавилона к осени. Халдеи сняли таблички с дверей и говорили, что Нергал вернулся в свой город. Кровли в квартале замолчали; певцы снова сошлись у воды.

Старейшим из певцов квартала в те годы был старик из сынов Емана, внука Самуила. Глаза у него давно не видели; в Доме он пел ещё при Иосии. Сколько ему лет, он не знал и сам; в квартале считали, что за семьдесят. Струн он уже не держал — пальцы не гнулись, — и кифару за ним носил внук. Мне шёл сорок пятый год, когда этот внук пришёл ко мне вечером и сказал: дед будет петь долгую, приходи с воском.

Я спросил, какую. Внук сказал: песнь избавления. Я ответил, что она у меня есть — в связке, у Садока, сына Ахитува. Против себя пишу: так я и ответил. Внук ушёл и вернулся: дед велел сказать, что у Хранителей записано, кто пел и когда, а песнь — у певцов. Я взял воск и пошёл.

Старик сидел на циновке у стены своего дома, внук настраивал кифару. Пришли и другие певцы и сели поодаль: целиком эту песнь у канала не пел никто. Его отцы, сказал старик, выучили её у самого царя, в ту же зиму, и с тех пор в роду её поют от начала до конца, а не по куску, как поют на праздниках. Имя песни старик сказал целиком, как говорят родословие: на конец; отроку Господню Давиду: что сказал он Господу словами этой песни в день, когда Господь избавил его от руки всех врагов его и от руки Саула. Пел он, как велит надписание, — до конца, не обрывая, а я писал, пока воск не стал тёплым от ладони.

У Садока царь начал иначе: назвал Господа скалой, крепостью, избавителем и Тем, кто стережёт его. Садок пишет, что царь сказал это одним словом, а он пишет тремя: одним этим словом в наших связках зовут Стражей, сошедших на Ермон. В Ефрафе, откуда царь родом, так говорят об огнях постов на гребнях — стерегут. Старик начал с любви: «Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя».

Дальше у него Господь — твердь, прибежище и избавитель, щит и рог спасения. Кладу оба начала. Твердью люди зовут небо; в табличках Энки Твердь — Кованый браслет, пояс обломков Тиамат, сквозь который проходит Нибиру. Песнь не правят.

Потом старик пел о том, как человека обступили муки смерти и потоки беззакония смутили его. Муки Нижнего мира, пел он, окружили меня — тем же словом певцы зовут схватки у рожающей, — и петли смерти меня опередили. Из тесноты он крикнул, и крик дошёл до ушей Его. Задрожала земля, поколебались основания гор, поднялся дым от гнева Его, и загорелись угли. Наклонил Он небеса и сошёл, и мгла была у