Стивен Кинг - 11.22.63

Радовались ли мы? Конечно, так как имитация является самой праведной разновидностью лести. Но никогда нам уже не танцевалось так, как в тот, первый, раз, больше никогда мы не двигались так интуитивно безупречно. Бывшая грация Сэйди разладилась. Раз она не удержалась за мою руку на отлете и, несомненно, распласталась бы на танцполе, если бы рядом не стояла пара упитанных футболистов с молниеносной реакцией. Сэйди зашлась смехом, но я заметил в ее глазах волнение. И укор. Так, словно виноват я. Что в некотором смысле так и было.

Нарыв должен был прорваться. И это произошло бы значительно раньше, если бы неДжоди Джембори. Оно придержало нас в недозрелости, предоставило шанс немного пораздумывать, прежде чем принять то неотвратимое решение, принимать которого никто из нас не хотел.

В феврале с двумя вопросами ко мне обратилась Эллен Докерти: первый, не передумал ли я, и может, все-таки подпишу контракт на 1962–1963 учебный год, и второй — поскольку прошлогодний спектакль имел такой ошеломляющий успех, то не хотел бы я поставить новый? Я отказался от обоих предложений, и не без болезненного чувства горечи.

— Если дело в вашей книге, то у вас есть впереди целое лето для работы над ней, — уговаривала меня она.

— Этого недостаточно, — ответил я, хотя к тому времени мне уже было глубоко насрать на мое «Место убийства».

— Сэйди Данхилл говорит, ей не верится, что вас хоть на йоту волнует судьба собственного романа.

Со мной она такой точкой зрения не делилась. Меня это поразило, но я притворился спокойным.

— Сэйди всего не знает.

— Хорошо, тогда спектакль. Сделайте, по крайней мере, спектакль. Только чтобы в нем не было оголения, а так я поддержу любой, из вами выбранных. При теперешнем составе школьного совета и моем всего лишь двухлетнем директорском контракте это большое обещание. Можете посвятить его Винсу Нолзу, если захотите.

— Элли, у Винса уже есть посвященный его памяти футбольный сезон. Я думаю, этого достаточно.

Она ушла, словно побитая.

Следующее предложение поступило от Майка Косло, который должен был в июне получить аттестат, он сознался мне, что профилирующей дисциплиной в колледже собирается выбрать себе театроведение.

— Но мне бы очень хотелось сделать еще один спектакль здесь, в школе. С вами, мистер Эмберсон. Так как вы мне указали этот путь.

В отличие от Эллен Докерти, он без пререканий воспринял мой отказ, подпертый ссылкам на фальшивый роман, от чего я почувствовал себя некрасиво. А если по правде, то ужасно. Для человека, который не любит вранья — для того, кто видел, как именно из-за вранья разрушается его брак (со всеми теми супружескими уверениями «я смогу бросить в любую минуту, если только сама этого захочу») — я уже наговорил его на целую кипу книжек, как высказывались в мои дни в Джоди.

Я пошел провести Майка к ученическому паркингу, где стояла его призовая собственность (старый седан «Бьюик» с крыльями над задними колесами), и по дороге спросил, как теперь, когда снят гипс, чувствует его рука. Он ответил, что хорошо, выказав уверенность, что этим летом уже начнет футбольные тренировки.

— Хотя, — объяснил он, — если я не попаду в основной состав команды, это не разобьет мне сердце. Может, тогда, кроме программных занятий, смогу принимать участие и в студенческом театре. Я хочу научиться всему — сценографии, освещению, даже костюмерному делу. — Он рассмеялся. — Меня начнут называть гомиком.

— Концентрируйся на футболе, зарабатывай оценки и не поддавайся тоске по дому в первом семестре, — посоветовал я. — Я тебя прошу. Не разбазаривай свое время.

Он ответил голосом зомби Франкенштейна: «Конечно… хозяин».

— А как Бобби Джилл?

— Лучше, — сказал он. — Вон она, там.

Бобби Джилл ждала Майка возле его «Бьюика». Она помахала ему рукой, потом увидела меня и моментально отвернулась, делая вид, будто ее что-то заинтересовало на пустом футбольном поле и пастбище, которое лежало за ним. Это был тот ее жест, к которому уже привыкла вся школа. Порез, полученный в автокатастрофе, зажил, превратившись в толстый красный рубец. Она старалась маскировать его косметикой, от чего тот делался еще более заметным.

Майк заметил:

— Я ей говорю, чтобы перестала так пудриться, это делает ее похожей на рекламу похоронного салона Соумза, но она не слушает. И еще говорю, что встречаюсь с ней не из сожаления и не ради того, чтобы она не наглоталась таблеток. Она отвечает, что верит мне, и возможно, так оно и есть. В солнечные дни.

Я засмотрелся, как он спешит к Бобби Джилл, как обвивает руками талию девушки, как ее кружит. Я вздохнул, чувствуя немного глупым и очень упрямым. Определенной мерой, в душе, мне хотелось сделать этот чертов спектакль. Пусть из этого не будет никакого другого толка, кроме заполнения свободного времени, пока я буду ждать начала собственного шоу. Но я не хотел сцепляться с жизнью Джоди большим количеством крючков, чем уже успел. Как и вероятное будущее вместе с Сэйди, продолжение моих отношений с этим городом надо было временно приостановить.

Если все пойдет правильно и четко, мне оставалась еще возможность попробовать подзавести мою девушку, как те золотые часы, и все такое другое[464]. Но вопреки всем моим тщательно отстроенным планам, не следовало бы на это слишком полагаться. Даже если я достигну цели, мне, скорее всего, придется убегать, а если я не сумею удрать, существуют серьезные шансы на то, что мои добрые дела в пользу мира будет вознаграждены пожизненным заключением. Или электрическим стулом в Хантсвилле[465].

Человеком, который наконец-то загнал меня в ловушку, оказавшись в которой я согласился, был Дик Симонс. Сделал он это, просто сказав мне, что надо быть полным идиотом, чтобы даже рассматривать такое предложение. Я должен был бы узнать в этом классический трюк «О, только не бросай меня в те кусты шиповника», но Дик очень хитро все разложил. Очень доходчиво. Можно сказать, развел меня, как кадровый Братец Кролик самозваного Братца Лиса.

Как-то в субботу мы сидели в моей гостиной, пили кофе, а по телевизору сквозь обычный «снежок» на экране шло какое-то старое кино о ковбоях, которые обороняют свой Форт-Голливуд от двух с лишним тысяч атакующих индейцев. На дворе вновь моросил дождь. Должно же было летом шестьдесят второго случиться хоть несколько солнечных дней, но я не припоминаю ни одного. Все, что я помню, это холодные пальцы слякоти, которые всегда нащупывали тропинку к моему выстриженному загривку, вопреки поднятому вороту барашковой куртки, которую я себе купил вместо той бывшей, ранчерской.