Стивен Кинг - 11.22.63

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Джордж?

Наибольшее, что мне хотелось сказать ей, что на самом деле меня зовут не Джорджем. Мне постепенно надоело это имя. Я его уже почти ненавидел.

— Две вещи. Первая: я тебя люблю. Вторая: я не делаю ничего, чего должен был бы стыдиться. И, прибавлю ко второму пункту: ничего, чего могла бы стыдиться ты.

— Хорошо. Это хорошо. И я тебя люблю, Джордж. Но тебе я хочу кое-что сказать, если ты меня выслушаешь.

— Всегда готов слушать, — но мне стало страшно за нее.

— Все может оставаться, как было…пока что. Пока я еще замужем за Джоном Клейтоном, пусть даже это всего лишь на бумаге и наши брачные отношения никогда не были на самом деле реализованными, есть вещи, о которых, как мне кажется, я не имею права спрашивать у тебя…или о тебе.

— Сэйди…

Она прикрыла мне губы пальцами.

— Подожди. Но я никогда больше не разрешу ни одному мужчине ложить мне в постель швабру. Ты меня понимаешь?

Она быстро поцеловала то место, где только что были ее пальцы, и бросилась по дорожке к своей двери, разыскивая по дороге ключи.

Вот так начался 1962 год для мужчины, который называл себя Джорджем Эмберсоном.

Первый день нового года вспыхнул ясным и холодным рассветом, прогноз в «Утреннем фермерском обозревателе» грозился морозным туманом по низинам. Две начиненные жучками лампы были спрятаны в гараже. Одну из них я положил в машину и отправился в Форт-Уорт. Думая, что, если и случится день, когда может утихнуть убогий карнавал на задрыпанной Мерседес-стрит, то это именно сегодня. И я оказался прав. Там было тихо, как…Конечно, там было тихо, как в мавзолее Трекеров, когда я затягивал в него труп Фрэнка Даннинга. Перевернутые трехколесные велосипеды и забытые куклы валяются на лысых участках перед домами. Какой-то кутила бросил возле своего крыльца большую игрушку — монструозный старый «Меркурий»[461]. Двери машины так и остались открытыми настежь. На немощеной грунтовой дороге кое-где валялись ленты серпантина, а по канавам полно пивных жестянок, преимущественно из-под «Одинокой звезды»[462].

Я бросил взгляд на № 2706 и не увидел никого, кто мог бы смотреть из большого фасадного окна, но Айви была права: оттуда открывалась замечательная перспектива на гостиную дома № 2703.

Машину я загнал на бетонные колеи, которые считались здесь подъездной аллеей, словно имел полное право находиться в бывшем доме несчастной семьи Темплтонов. Достал лампу и новенький ящичек с инструментами и подошел к парадной двери. Неприятный миг настал, когда отказался проворачиваться ключ, но он был просто новым. Смоченный слюной и немного порасшатываемый в замке, он провернулся, и я вошел вовнутрь.

Там располагалось четыре комнаты, если учитывать ванную, видную через дверь, которая повисла приоткрытая на одном целом навесе. Самым большим помещением была объединенная с кухней гостиная. А дальше две спальни. В большей, на кровати не было матраса. Я вспомнил, как мне сказала тогда Айви: «Бу’ет, как та субака, которую везут с собой в отпуск?» Стены в меньшей спальне, где сквозь обветшавшие обои проглядывалась дранка, Розетта «Крайолой»[463] разрисовала фигурками девочек. На всех зеленые сарафанчики и большие черные бутсы. Все с лошадиными хвостиками на затылках — непропорционально длинными, почти как их ноги, — и почти каждая с футбольным мячом. У одной из них на голове красовалась тиара Мисс Америки, а на губах большая, нарисованная помадой, улыбка. В доме еще чувствовался запах мяса, которое жарила Айви для последнего здесь обеда перед возвращением в Мозелл, где она вновь будет жить с мамой, чертенком и мужем со сломанной спиной.

Это здесь у Марины и Ли должна начаться американская фаза их жизни. Они будут заниматься любовью в большей из двух спален, и там же он будет ее бить. Там же после долгих рабочих дней, после собирания входных дверей, Ли Освальд будет лежать без сна, недоумевая, почему, черт его побери, он еще и до сих пор не стал знаменитым? Разве он не старается? Разве он для этого не прилагает настойчивых усилий?

А в гостиной с ее бугристым, волнами, полом, покрытым затоптанным, цвета зеленой желчи ковром, Ли впервые встретится с мужчиной, которому мне не следует доверять, с тем, в котором сконцентрировано большинство (если не все) сомнений Эла, касательно Освальда как одинокого стрелка. Этого мужчину зовут Джордж де Мореншильд, и мне очень сильно хотелось услышать, о чем будут говорить они с Освальдом.

В главном помещении, ближе к кухне, стояло старое стол-бюро. В его ящиках находилась беспорядочная мешанина столовых приборов и посуды. Отодвинув стол от стены, я увидел электрическую розетку. Чудесно. Я поставил лампу на стол и подключил. Я понимал, что, прежде чем сюда въедут Освальды, здесь может некоторое время жить и кто-то другой, но сомневался, что бы кому-то, выезжая отсюда, захотелось прихватить с собой Наклонную Пизанскую Лампу. А если такое даже случится, в гараже у меня есть запасная.

Самым тонким из моих сверл я просверлил дырочку в стене дома, пододвинул стол на место и подверг испытанию лампу. Она работала прекрасно. Я упаковал инструменты и покинул дом, не забыв закрыть за собой дверь. И тогда поехал назад в Джоди.

Позвонила по телефону Сэйди и спросила, не желаю ли я приехать к ней поужинать. Ничего особенного, сыр и холодное мясо, но на десерт есть большой кекс, если мне его захочется. Я поехал. Десерт оказался, как всегда, замечательным, но что-то было не так, как раньше. Так как Сэйди права. В кровати между нами лежала швабра. Как и тот джимла, которого Розетта увидела на заднем сидении моей машины, она была невидимой… тем не менее, существовала. Невидимая или нет, но она отбрасывала тень.

Временами мужчина и женщина, достигая определенного распутья, колеблются перед ним, не торопясь с выбором какого-то из направлений, понимая, что неправильный выбор будет означать конец… и вместе с тем понимая, что многое достойно сохранения. Именно это происходило у нас с Сэйди той безжалостной, серой зимой 1962 года. Мы так же раз или два в неделю выбирались куда-нибудь пообедать и так же изредка в субботу ездили в «Кендлвудские Бунгало». Сэйди наслаждалась сексом, и он оставался одной из тех сил, которые нас еще удерживали вместе.

Трижды мы вместе дежурили на танцевальных вечерах. Ди-джеем всегда выступал Доналд Белингем, и всегда рано или поздно начинали звучать просьбы повторить наш хоп. Дети аплодировали и свистели, когда мы танцевали. И делалось это не просто из благонравия. Кое-кто из них начали и сами учиться нашим движениям.